— Думаешь, я недостаточно сильно тебя люблю? — спросил он, накрыв её пальцы.
От жара его ладони у Маджайры по плечам пробежал предательский озноб. Стоило только представить, как та скользнёт по её телу, сжимая грудь, а затем устремится ниже — по напряжённому животу во влажное лоно, — и перед глазами заплясали искры, а уши заложило ватой.
На её счастье, Демион не осознавал, какой властью над ней обладает.
— Думаю, тебе следует вспомнить, что ты Светлый тан и подобрать с земли растоптанную гордость, — ответила она холодно и выдернула руку. — Я уже сказала: всего достаточно! Даже больше, чем нужно! Но любовь… её ведь нельзя добиться или заслужить. Нельзя выиграть в соревновании. Нельзя!
— Это из-за шрама?
— Он тут вообще не причём.
— Ну да, ну да, — Демион отвернулся. — В последний раз спрашиваю. Ты выйдешь за меня замуж?
Маджайра стиснула зубы и промолчала.
Толпа вокруг них загудела тревожно. Люди вставали на мыски и вытягивали шеи, не понимая, что происходит. Ответила она согласием или отказала?
Не выдержав, Демион бросил на неё косой недоверчивый взгляд.
— Как я могу тебя полюбить, когда ты сам себя не любишь? Ты готов стать ради меня кем угодно! Лишь бы не собой. — Маджайра прокляла себя за то, что собиралась сказать, но в решающую минуту голос не дрогнул. — Ты спрашивал, виноват ли шрам в моём отказе? Так вот… Да! Он виноват! Если бы ты его не прятал… Если бы смотрел прямо, не отворачивая щёку… Я была бы твоей! Потому что твой шрам — лучшее, что есть в тебе. Только ты один этого не замечаешь.
Она отступила на шаг и, тряхнув головой, как норовистый конь, устремила взгляд к Фиалону.
— Прощай.
«Надеюсь, ты простишь меня когда-нибудь...»
— Маджейра!
Она резко сорвалась с места, шагнув столь стремительно, что из-под подошв сандалий полетели песок и камни.
— Маджейра!
Его голос, пронизанный болью, натянул струны души до предела. Следом за спиной раздался грохот. Маджайра вздрогнула, но не обернулась.
— Но я же люблю тебя! Я так люблю тебя…
Маджайра вытерла повлажневшие ладони о платье и облизала пересохшие губы. Одна её половина рвалась к нему — обнять, принести утешение, в то время как другая не видела себя рядом с мужчиной, который до липкого ужаса напоминал ей родного отца.
Эти избитые фразы, пронизанные нежностью и болью: «Я люблю тебя», «Посмотри на меня, Летти», «Моя любовь к тебе вечна» — были знакомы ей с детства. Как и аромат гвоздики. В последние годы садовник каждое утро приносил Анлетти в покои охапку свежесрезанных красных бутонов.
А если ещё вспомнить про лечащий дар мага воды и затягивающий, точно в омут, пронзительный взгляд, которые так роднили Демиона с отцом, то...
Зажмурившись, Маджайра громко, почти что крича, прошептала:
— Не любишь! Не любишь! Не любишь! Тот, кто не любит себя, других любить не способен! — и, больше не колеблясь, зашагала вперёд, пока не врезалась носом в твёрдую грудь.
Однако, распахнув глаза, Маджайра увидела совсем не того, кого ожидала. Дорогу к Фиалону ей преградил брат — мертвенно бледный, серьёзный и непривычно спокойный.
— Мы должна поговорить. Наедине. Прямо сейчас.
Талиан мягко взял её за локоть, развернул и, галантно приподняв над головой кожаный полог, увёл обратно в палатку. Маджайра понятия не имела, о чём он собирается говорить, а в мысли заглядывать боялась. От места, где его пальцы касались кожи, волнами разбегались мурашки. В горле нарастал крик протеста.
Если Талиан пришёл, чтобы её остановить… Не выйдет! Она уже всё решила.
Внутри их встретил одинокий полумрак. Маджайра обшарила взглядом палатку, но Эвелины нигде не было, и свечи стояли погашенными. Талиан молча развернул её к свету, льющемуся из отверстия наверху, приподнял лицо за подбородок и впился глазами.
Больше он ничего не делал, просто смотрел.
Взгляд жадно скользил по её лицу — от широкого лба к носу, от носа к губам и дальше к уху, — подмечая каждую морщинку, волосок, родинку. Каждый не ко времени выскочивший прыщик и неровные пятна румянца. Каждое подрагивание сдвинутых к переносице бровей и даже тень от ресниц.