Брат смотрел, и Маджайре казалось, что наори он на неё, разбей что-нибудь или сломай, пережить его гнев было бы значительно легче, чем один этот взгляд, полный безграничной любви и отчаянья.
— Я буду скучать, — произнёс Талиан хрипло и осторожно прижал её к себе, заключая в объятья.
На глаза навернулись слёзы — в трёх словах было больше любви, чем во всех признаниях, услышанных Маджайрой за день, — но она обещала Эвелине не плакать, чтобы чёрная краска не растеклась уродливыми разводами по щекам.
Только это и помогло удержаться.
— Ты самый лучший! — прошептала она ему в шею, комкая пальцами на спине малиновую тунику. — Я так тебя люблю. Одни боги знают как сильно!
— Ну почему же? — Брат улыбнулся ей в волосы. — Я тоже знаю.
— Я буду писать. Каждый день по письму! Ты замучаешься их читать, обещаю.
— Боюсь, мне этого будет мало. Придётся сослать в Гердеин десяток дипломатов, чтобы от каждого получать в день по письму, и может быть тогда…
Талиан замолк на полуслове.
«Никакие письма не заменят мне тебя», — нестерпимо острая мысль пробила грудь навылет, заставив сердце сжаться в твёрдый комок.
Маджайра ткнулась ему губами в шею и горько, навзрыд разревелась. Когтистые ладони тут же заскользили по спине и плечам, над ухом раздалось успокоительное «тшшш», но уже ничто не было способно удержать реки слёз.
— Ия… я… тоже бубу… ску-а-а-ать…
Когда Маджайра нашла в себе силы оторваться от брата, прошло довольно много времени. Едва взглянув на его правое плечо, промокшее насквозь и с чёрными разводами от глазной подводки, она виновато вздохнула.
— Ну вот, испортила.
— Это неважно. — Талиан коснулся рукой её щеки, заставив посмотреть себе в глаза, и с нежностью чмокнул в кончик носа. — Зато у тебя лицо чистое. Всё об меня вытерла.
— Можно выходить к людям?
— Нужно.
Талиан положил её руку себе на локоть, развернулся к выходу и прежде, чем выйти наружу, коротко шепнул:
— Когда будешь в Гердеине, не забывай, что в Морнийской империи у тебя остался брат, который поддержит во всём. Хорошо?
Губы сами по себе расплылись в широченной улыбке. Маджайра прижалась грудью к его руке, устроила щёку на плече и на мгновение закрыла глаза, наслаждаясь медовым теплом, щекочущим нутро.
Именно в этом она нуждалась сильнее всего — в поддержке её первых самостоятельных шагов, а не в защите.
За кожаным пологом их ждала гудящая толпа и стоящий на коленях понурый Демион, которому с двух сторон громко шептали в уши Зюджес и сота Яскол. Только он их словно не слышал. Его взгляд оставался тёмным и как будто потерянным, а рот корёжила кривая усмешка.
— Мой тан, поднимитесь.
— Пойдём, дружище. Ловить здесь больше нечего.
Талиан остановился. Маджайра теснее прижалась к его боку и бросила на него осторожный взгляд — лицо брата исказило страдание, но плотно сжатые губы не проронили ни слова упрёка.
— Мой тан, нужно подняться. Хотя бы ради неё!
— Эй! Ты же не хочешь позориться и дальше?
После этих слов по лицу Демиона пробежала волна исступлённого гнева, а в глазах зажёгся опасный огонь. Он обернулся к Зюджесу и с ненавистью его отпихнул.
— Оставьте меня! Прочь! Пошли вон!
Затем он развернулся к соте Ясколу, чтобы отвесить пинок и ему, но, увидев у того на руках годовалую малышку в синем платьице, замер, будто с разбегу ударился о стену. С его лица волнами сошли эмоции — злость, обида, ревность, испуг, — пока не осталась одна лишь усталость, а в глазах, подёрнутых сизой дымкой, не застыли обречённость и боль.
— Иди ко мне, — позвал Демион, и малышка радостно улыбнулась ему в ответ.
Оказавшись на руках, девочка залепетала что-то на своём детском языке, разулыбалась и запустила крохотные пальчики в чёрные волосы, по неосторожности задев щёку с уродливым шрамом.
Демион вздрогнул, как от удара хлыста, и вдруг посмотрел на неё совершенно иначе.
— Похоже, из женщин лишь ты одна мне рада, — произнёс он глухо. — Так быть посему. Когда ты подрастёшь достаточно, чтобы стать пригодной для постели, я женюсь на тебе Амайна, дочь тана Майрахеса. И… — Демион грустно улыбнулся, — быть может успею за это время привыкнуть к отвратительному звучанию твоего дурацкого имени.