В этом не было ничего красивого. Почему же при взгляде на него сердце с тоской замирало в груди?
Вокруг Маджайры всегда толпились женихи. Её одаривали подарками. Ей посвящали песни и стихи. За неё дрались на поединках чести. Да чего только ни делали!
Она отказала всем.
Мир мужчин с детства казался ей чужим и враждебным. Сопровождая отца-императора на приёмах, Маджайра насмотрелась на безмерную гордыню, алчность и похоть. Мужчины, не стесняясь, торговали собственными женами и дочерьми, подкладывая их в постель к тому, кто мог способствовать их продвижению по службе или обретению привилегий. Хвастались числом лишенных невинности дев, точно трофеями! Тискали за ягодицы чужих сыновей и заливались вином до поросячьего визга.
При мысли, что когда-нибудь станет чей-то женой и кто-то другой, а не она, станет распоряжаться её телом, к горлу неизменно подкатывала тошнота.
Однако в их первую встречу с Фиалоном всё изменилось. В хрупком гердеинце, отчаянно сжимающем клинок обеими руками, чтобы выстоять в безнадежном бою против превосходящего противника, Маджайра внезапно увидела себя — и в мире мужчин, по-прежнему грубом и отталкивающем, неожиданно появился кто-то родной.
Фиалон стал вторым человеком, после брата, чьему слову она поверила.
— Ты будешь просыпаться или нет? Со-о-оня!
Маджайра с улыбкой провела кончиками пальцев по его лицу, очертив контур скул и подбородка, а затем, наклонившись, жадно втянула запах вымытых волос. От них шёл неуловимый, цветочно-сладкий и одновременно горчащий аромат.
С близкого расстояния стало заметно, как возле лба смешно топорщатся отрастающие волоски. Маджайра пригладила их, но уже через минуту они снова поднялись — неукротимые, как душа их владельца.
Не удержавшись, она сплющила ему кончик носа, сделав похожим на поросёнка. Но, похоже, переиграла саму себя. Сморщенный нос ничуть Фиалона не испортил — лишь прибавил паршивцу очарования!
Тогда Маджайра оттянула ему пальцем нижнюю губу, заставив рот приоткрыться, и напряжённо застыла. Узнать бы, какие они, эти губы, когда к ним, подгоняемая желанием, приливает кровь?
С трудом сглотнув вязкую слюну, Маджайра отвела взгляд и убрала руку. К десяткам тысяч голосов, шумящих у неё в сознании, как море на глубине, добавился ещё один.
Фиалон очнулся, пусть пока и не подавал вида.
«Ты столько всего пропустил! — произнесла Маджайра дразняще, — Мой брат, точно девушку, держал тебя на руках, а твой верный Мусьен отдал свою жизнь в мои...»
«Невозможно!»
Резко распахнув глаза, Фиалон прожёг её недоверчивым взглядом.
— Не веришь? — Маджайра лучезарно улыбнулась. — А зря!
Под её смеющимся взглядом Фиалон медленно сел и, покачнувшись, прижал руку к гудящей голове.
— Не бойся пустоты. Ты не лишился дара. Это я оградила тебя от других.
— Но не от себя, — прислушавшись к чему-то внутри, произнёс Фиалон тихо.
— Не от себя.
Он все ещё выглядел немного потерянным и дезориентированым, когда, обыскав взглядом землю, подобрал злополучный репейник, перевязанный голубой шёлковой лентой — той самой, что за неимением другой вынул из волос.
— Я не знал, что потребуются цветы.
Маджайра скользнула вглядом по покрасневшим, исколотым ладоням, по колючим стеблям, перевязанным лентой, и смутилась — ей только сейчас открылась стоящая за этим жестом забота.
Отведя взгляд, она бросила в сторону:
— Цветы нужны жениху, чтобы рассказать о своих чувствах. У каждого цветка, даже самого простого, есть своё значение.
— И у репейника?
Внезапно в их беседу вклинился голос Эвелины, напомнив Маджайре, что они не одни:
— Цветки репейника означают благодарность. Но не благодарность как обычное «спасибо», а нечто более существенное. В Гердеине есть хорошая поговорка: «Услуга, расплатиться за которую не хватит двух жизней». Речь про неё.
Полог палатки разомкнулся, выпуская брата наружу. Он окинул собравшихся цепким взглядом, нахмурился, затем подошёл к Эвелине и, устроив её ладонь на сгибе своего локтя, мрачно кивнул: «Продолжайте».