Однако, когда Фиалон медленно опустил веер, показав лицо без улыбки с застывшей на щеке слезой, резко передумала.
— Не называй меня больше Фиалоном. Никогда. Прошу.
Закусив от волнения нижнюю губу, Маджайра осторожно коснулась его щеки. Большой палец стёр слезу, будто её никогда там и не было.
«Твоя ненависть к родному отцу настолько сильна?»
Фа Лонь, теперь Маджайра решила называть его именно так, взглянул на неё прямо — и в хищных жёлто-зелёных глазах она прочитала для Анлетти приговор.
«За всё, что по его вине случилось с мамой и со мной, он заслужил сто смертей!»
«Понимаю»
Маджайра убрала руку и отступила на шаг. Не ей было судить. Не той, что заколола собственного отца кинжалом. Но разве можно было выжечь из памяти целые эпизоды жизни, в которых Анлетти с любовью говорил о сыне? Забыть его радость, оттого что скоро станет дедушкой?
Он ведь не по собственной воле покинул Гердеин и, если бы мог, никогда бы не оставил жену и сына.
Жаль, история не терпит сослагательного наклонения.
— Идём. Иначе нас потеряют, — с этими словами Фа Лонь взял её за руку и утянул за собой. Они порядком отстали от Талиана с Эвелиной — фигуры императорской пары алели в лучах закатного солнца в паре сотен шагов впереди.
Воспоминания о коронации брата коснулись сердца болезненным уколом. В тот день Маджайра ехала на носилках, которые несли шестеро рабов, а высыпавший на улицу народ, радостно крича, осыпал дорогу пшеном и цветами.
Сегодня её встречали почерневшие после пожара остовы разрушенных домов, на которых по-хозяйски расселась многочисленная воронья стая. Птицы молчаливо провожали процессию, сверля людей чёрными глазами-бусинами, словно выискивали среди них самого больного и слабого, кого удастся сожрать уже завтра.
Чтобы не видеть разруху, Маджайра устремила взгляд на дорогу. Однако среди почерневших булыжников главной улицы, переходящей за границей города в имперский тракт, среди прочего мусора ей на глаза попались полусгнивший человеческий палец — и к горлу подступила тошнота.
Лекари с обеих сторон за последние дни успели собрать и частично похоронить тела павших воинов, но…
Следы войны по-настоящему стереть могло только время.
Господин Гимеон остановился возле двухэтажного дома, который пожар пощадил меньше других: целой осталась стоять одна внешняя, обращённая к улице стена. Облицовочная мраморная плитка с неё частично осыпалась, обнажив кладку из пористого известняка. Вместо дверей и окон зияли тёмные провалы. Небольшие балконы верхнего этажа обрушились и мелким крошевом устлали землю.
Жрец простёр руки к небу и едва слышно забубнил себе под нос, но благодаря дару Маджайра расслышала каждое слово.
— О Величайший! Когда ты велел мне оставить свой пост и уйти с армией на восток, в душе я затаил на тебя обиду. К тому дню я разменял уже шестой десяток лет — какие тут путешествия? От долгой изматывающей дороги с ночлегом под открытым небом у меня разнылись кости. От скудной армейской пищи пропал аппетит, и я начал маяться животом. Когда же солдаты вступили в бой, на меня обрушилась забота о сотнях раненых. Я трое суток провёл на ногах! Чего уж скрывать? Я часто с тоской вспоминал, как хорошо и спокойно жилось мне в стенах твоего храма, как счастлив я здесь когда-то был.
Господин Гимеон с медлительностью и осторожностью старика опустился на колени и, сложив пальцы треугольником — большой к большому, указательный к указательному, — продолжил говорить с возросшим трепетом и горячностью:
— Но… Величайший… сейчас, стоя перед тобой на коленях, я прошу лишь об одном. Прости мою обиду! Позволь и дальше оставаться подле молодого императора! В нём… — старик тяжело вздохнул, словно боялся признаться, — я увидел смысл своей жизни. Император ещё слишком юн. Он нуждается в наставлениях. А ещё…
За короткое мгновение перед мысленным взором Маджайры пронеслись картины походной жизни.
Она увидела Талиана, лежащего на кровати, с глубокой колотой раной на животе; его же, стоящего перед солдатами с посеревшим от боли лицом и полыхающим взглядом горящих, что угли костра, глаз — истекающего кровью, но не прекращающего бороться; и снова его, но уже совершенно разбитого, неспособного разжать пальцы и выпустить из рук остывающий труп.