Талиан отстранился бы, если бы имел силы, но их не осталось: все ушли на борьбу с болью, которая стаей термитов пожирала живот изнутри. На лбу от жара выступила испарина, а вдоль позвоночника, напротив, пронёсся озноб. Талиану одновременно было и холодно, и жарко. По телу разлилась противная слабость, и только размеренные поглаживания заставляли боль ненадолго отступать.
— Когда я женился на Чисэ, думал о чём угодно, только не о любви. Семья Фа не относилась к родовитым, хотя прославилась деяниями своих членов, влиятельностью и богатством. Во мне деда Чисэ интересовало лишь происхождение. Других возможностей породниться с правящим домом он не видел. А я… — Ласковые движения пальцев в волосах замедлились. — Для меня все гердеинки были на одно лицо. Чисэ ничем не выделялась среди других благородных девушек в многослойных одеждах с пышными причёсками. Мы поженились, и жизнь потекла своим чередом. Спокойно, без ссор и скандалов. Потом Чисэ родила мне сына. Забота о нём нас сблизила. Я… всё не то говорю…
Талиану на лоб легла ледяная ладонь. С трудом, но он сообразил, что это не у Анлетти рука холодная. Это он сам горит в лихорадке.
— Даже сейчас чувства сложно облечь в слова, — уголок губ Анлетти дёрнулся вниз, на мгновение исказив лицо сожалением. — Я люблю её. Люблю мою Чисэ. Но понял я это после того, как её потерял… А теперь… Всю жизнь отдал бы за один день с ней, но… Поздно. Я уже никогда не вернусь в Гердеин. Никогда не скажу, что все эти годы любил её одну.
На губах вертелось: «Зачем вы мне это рассказываете?» — когда Талиан с запозданием сообразил, что речь на самом деле шла не о Анлетти с Чисэ, а о нём и Эвелине. Ей грозила опасность. Кто, как не маг-ясновидец, мог его предупредить? Пусть и со свойственной гердеинцам иносказательностью.
Талиан облизал сухие губы. Анлетти подался ближе, как будто ждал вопроса и боялся его не расслышать.
— Зачем вы убили Фариана?
Анлетти вздрогнул всем телом. Взгляд его хищных, жёлто-зелёных глаз на мгновение стал бритвенно острым, но затем смягчился.
— Ты вырос.
Талиан горько рассмеялся и почти сразу задохнулся от нахлынувшей боли. Он вырос? Нет. Просто научился различать, когда ему врут.
А ложь была поистине превосходной! Анлетти умело сплетал события прошлого с будущим, ненавязчиво выторговывая себе лишний час жизни. Он говорил про то, что Талиан отчаянно жаждал услышать: про воспоминания детства, которые подло украли; про отца, которого никогда не было; про семью, которую Талиан неумело пытался создать.
Словесная паутина опутала его всего целиком. Талиан завяз в ней, как муха в сиропе, но…
Как и всегда, Анлетти выдали руки.
Холодные пальцы скользили между волос, словно робкий ветерок, заплутавший среди колосьев пшеницы. Легко-легко. Невозможно было различить прикосновения. Но когда ладонь опустилась на лоб, Талиан явственно почувствовал дрожь: на кону стояло слишком многое, чтобы Анлетти мог позволить себе хоть одно неверное слово.
Обижаться на него за это, пожалуй, было глупо.
— Вы хотите жить? — спросил Талиан, встретившись с Анлетти глазами, и едва не провалился в бездну зрачков, расширившихся до предела, так что исчезла цветная радужка.
В гробовой тишине по виску Анлетти скатилась вниз капля пота. Он открыл рот, но не смог издать ни звука: слишком сильно дрожал подбородок.
Талиан зацепился пальцами за неровности каменной кладки и подтянул себя вверх, кое-как сев. Боль по-прежнему раздирала его изнутри, но, если он что-то и вынес за последний год, так это то, что любую боль можно перетерпеть: стиснуть зубы покрепче, сморгнуть слёзы — и вскоре что-нибудь обязательно изменится. Главное, раньше времени не сдаваться.
— Чего вы боитесь?
— Это не страх, а отчаянье, — Анлетти растянул губы в кривом подобии улыбки. — Больше я ни на что повлиять не способен. Моё будущее… определилось.
Анлетти беспокойно провёл ладонями по бёдрам, разглаживая подол туники, оправил дрожащими пальцами неровно обрезанный нижний край, спрятал руки в подмышки, но, не продержав и минуты, уложил на колени и наконец устало прикрыл глаза. Его слова прозвучали надтреснуто и глухо:
— Я покажу тебе будущее, которое наступило бы, останься Фариан жив.