А что при этом молчало сердце и возмущался разум, так ей не это от него было нужно. Радэна будила в нём низменную страсть, неутолённый животный голод — и Талиан устал держать внутреннего зверя на привязи.
Лоза врезалась в запястья, натянулась до звона, но он опустил руку ей на талию. Прижал ближе. Поцеловал глубже. И неспешное движение губ, торжественное, как церемониальный танец, стало вдруг жадным.
Радэна протестующее замычала — плевать!
Упёрлась руками ему в грудь — опоздала! Нечего было дразнить!
Резкая боль в паху отрезвила. Талиан ослабил хватку, повиснув на стеблях лозы, и Радэна сумела вырваться. Её взгляд — презрительный, ненавидящий — вывернул душу наизнанку.
Но именно сейчас Талиан ответил ей точно таким же. Если Радэна с самого начала знала, что для подпитки камней достаточно поцелуя, могла бы сказать. А не сидеть и смотреть, как он словно круглый дурак готовится расстаться с жизнью.
— А вы тут, гляжу, зря времени не теряете. — Фариан появился внезапно и как никогда вовремя. — Можно было и не торопиться?
— Придурок! Где тебя столько носило?
— О! Сначала я наведался к разбойникам. У них тут лагерь неподалёку. Не хочется тебя расстраивать, но все гонцы мертвы.
— А Тонфийская армия? Нашёл?
— Да. Они перепутали место встречи. Ждут у северного моста через Маеджу, когда все наши — у южного. И их предводитель болен. Я пытался его предупредить, но он на меня никак не отреагировал.
— Ты что? Оборачивался человеком?!
— Ну да… А что такого?
Не сдержавшись, Талиан взвыл в голос. Нэвия хотелось придушить голыми руками, но вот незадача, он слишком радовался его возвращению.
— Ты передал послание? — спросила Радэна, и под её строгим взглядом Фариан собрался.
— Я дважды пытался с кем-нибудь поговорить. В первый раз с сиделкой у больного тана, второй раз — с солдатами. Но на них не произвело впечатление даже моё исчезновение. — Фариан удручённо вздохнул. — Боюсь, мне никто не поверил, и нужно слать ещё гонцов. Только как они проедут мимо разбойников?
— Сколько их?
— Триста.
Талиан недоверчиво поморщился.
— Как и шагов? В прошлый раз ты сказал «триста», но я бежал до оврага целую вечность.
— А до скольки ты умеешь считать? — вопрос Радэны застал врасплох, но, задумавшись, Талиан понял, что не знает ответа, ведь никогда у Фариана об этом не спрашивал.
— Эмн… ну… я… До ста двадцати девяти. Именно столько нот в песне о Морнгейле Первом Непобедимом. А триста, ну… просто… звучит красиво.
Нэвий опустил взгляд, но дураком себя почему-то почувствовал Талиан.
— И сколько раз тебе пришлось бы играть эту песню, если бы каждый разбойник считался за одну ноту? — спросила Радэна с видимым облегчением.
Фариан замолчал и начал загибать пальцы.
— Три раза её и ещё один раз песню о коронации Берриона Четвёртого.
— Значит, их четыреста пятьдесят шесть, — подытожила Радэна и впервые улыбнулась. — Продолжишь от меня прятаться или всё-таки «мир»? Заметь, я даже не требую извинений, хотя именно из-за тебя попала в неловкую ситуацию.
— Мир? — Фариан показушно скрестил на груди руки и коснулся указательным пальцем губ. — Женщина! Ты посмела связать моего императора. Никакого мира между нами быть не может.
Фариан щёлкнул пальцами. Овеяв прохладой, по телу прокатилась волна малинового свечения, и в следующую минуту Талиан уже был свободен. Только радовался он недолго. Нэвий исчез в клинке, оставив его одного разбираться с обиженной женщиной.
И этот прохвост ещё что-то плёл с утра о сближении?
— Насладились моей беспомощностью, да? — произнёс Талиан полуутвердительно. — Приятно, наверное, было смотреть, как я готовлюсь расстаться с жизнью, зная, что моя смерть бессмысленна? И всего один поцелуй… какой-то жалкий поцелуй… может всё исправить.
Радэна подошла ближе, и лишь тогда Талиан заметил, как пляшут всполохи изумрудного огня в её зрачках. Это же первая стадия выгорания! И если она не успокоится, не обуздает бушующие чувства, то скоро все они горько пожалеют, что разозлили мага зелёной ветви.
— Я была обязана вам жизнью — я свой долг уплатила. Чего вы ещё от меня хотите? Приязни? Её нет! И целовать вас… было противно!
Талиан смотрел на её дрожащую нижнюю губу, на текущие по щекам слёзы — и с запозданием осознавал, что не такая уж она и старая. Обычная девчонка. В чём-то болезненно гордая, в чём-то до беспомощного хрупкая. И не её вина, что всё пошло наперекосяк. Не только её.
Он осторожно взял Радэну за руку, стиснул её в своих ладонях и как можно искреннее улыбнулся.