Кериан был жив.
Он был жив!
Едва кошмар отпустил, Талиан рухнул на подогнувшихся ногах вниз. Клинок со звоном отлетел в сторону, шершавые сосновые доски оцарапали ладони.
Талиан смотрел на коричневый срез сучка на полу и пытался отдышаться. Вдох, медленный выдох, вдох. Но несмотря на все усилия, по спине продолжал течь ледяной пот, а руки — дрожать.
Перед глазами снова встала картина: Кериан, голый и целиком выпачканный в крови, ничком лежал на земле, волосы спутались в колтун, светлые ресницы едва заметно подрагивали...
Невероятные усилия потребовались альсальдцу, чтобы просто открыть глаза. Но он их открыл. Открыл!
Паника подобралась к самому горлу, встала твёрдым комом, не позволяя вдохнуть. В ушах застучало. Сосновые доски словно заволокло туманом — не видно ничего дальше собственного носа, — и, не в силах сопротивляться навалившейся слабости, Талиан рухнул на пол.
Новое видение захватило его целиком.
Кериан — ещё свежий, с небольшим числом кровоподтёков — висел на двух железных крюках, прошивших ладони насквозь, а гердеинские палачи, словно пожелавшие испытать на нём весь свой арсенал колюще-режущих инструментов, не отступали ни на шаг. Не давали ни минуты передышки.
Кериан не был трусом, но он кричал. Сначала хрипло и зло, давясь клокочущим в горле презрительным смехом. Позже надрывно, с тоской, а ещё позже — совсем тихо, беззвучно из-за порванных связок.
Вскоре кровь из многочисленных ран залила бледную кожу целиком.
Гердеинские палачи глумились и осыпали Кериана ругательствами, но тот их будто не слышал… Или не понимал чужого языка?
Зато Талиан… понимал прекрасно. Каждое слово жгло как удар хлыста. Бередило душу, поднимая из глубины исступлённую, звериную ярость. Он убьёт их всех! До последнего! Проткнёт клинком и рассмеётся, глядя, как кишки кровавым месивом упадут к его ногам.
Пусть только тронут… Только посмеют...
И, видят боги, Талиан сотрёт Гердеин с лица земли: не останется ни следа, ни памяти, ни человека, в чьих жилах бы текла кровь узкоглазых палачей и убийц.
Глава 7. Утро в постели
Год 764 со дня основания Морнийской империи,
30 день месяца Чёрного снега.
Резкая боль обожгла холодом, и Талиан открыл глаза. Капля воды сорвалась с кончика носа, упала на сухие, горячие губы и исчезла во рту.
Над ним высился скат палатки. Ни цепей, ни крюков, ни свиста кнутов. Видение схлынуло, будто его никогда и не было, а Талиан с запозданием понял, что лежит на спине.
— Вы меня слышите? Если слышите, умоляю, отзовитесь!
Кончик косицы щекоткой прошёлся по груди и шее, а следом за ним Талиан увидел над собой бледное, обеспокоенное лицо таньи Радэны. Она склонилась над ним в обнимку с кувшином, готовая снова пустить его в дело.
— Ммм...
— Рагелия милосердная, вы очнулись! — теплота в её голосе и искреннее облегчение отозвались в сердце глухой болью. Его вчерашнее предложение… Боги, какое же поспешное! Давно надо было уяснить, что от невезения так просто ему не избавиться.
Кериан жив… Он жив! Но… надолго ли?
Если Талиану только что довелось заглянуть в будущее, то шансы у альсальдца оставались невелики: при обильной кровопотере, с многочисленными ранами да без должного ухода — сколько тот протянет? И есть ли шанс, что выживет?
— Умоляю, не молчите! — танья Радэна развернула его лицо, обхватив ладонью, заставила посмотреть на себя. — Вы в порядке?
— Нет. Я… совсем не в порядке.
Немногословное признание отняло последние силы. Талиан зажмурил глаза. Как он ей об этом расскажет? Как?! Сначала обнадёжит, а потом…
И не лучше ли будет совсем ничего не говорить?
— Ксантес, Фариан, помогите! Одна я его не подниму!
Его подхватили три пары рук и потащили, и уже в следующее мгновение под Талианом прогнулась кровать, шерстяное одеяло окутало ноги, а на лоб легло что-то холодное.
Только после этого он услышал, как танья Радэна громко зовёт главного лекаря.