Господин Гимеон явился практически сразу. Сгорбленный сухенький старичок с крючковатыми пальцами и выдающимся орлиным носом. Совсем уже седой, но с острым и внимательным взглядом серых глаз. Когда-то он вместе с Демионом собрал ему раздробленную бедренную кость, так что сейчас об этом напоминал лишь тонкий белёсый шрам.
Лекарь проверил пульс, заставил открыть рот и показать язык, оттянул по очереди каждое веко, нахмурился, увидев шрам на левой ладони, расспросил о событиях последних дней — не нервничал ли Талиан, не перенапрягался, — а после со вздохом выдал:
— Иногда я забываю, что вам всего шестнадцать.
Талиан сердито насупился. Очередная нотация про возраст? Серьёзно?! Нет, он бы стерпел, но не перед таньей Радэной, что сидела рядом с хнычущей малышкой на руках и внимала каждому слову.
— Когда вы в последний раз кормили клинок своей кровью, — спросил господин Гимеон, придирчиво разглядывая шрам на его руке, — и как часто делали это за последний месяц?
— Позавчера. Каждый третий — пятый день. Сами считайте.
— Говорил ли я вам, что столь частая кровопотеря может привести к головокружению, слабости, тошноте? К подрыву здоровья?
— Говорили.
— А говорил ли я, мой император, что вам следует ограничить число тренировок с мечом и поберечься?
— К чему этот бессмысленный разговор? — раздражённо бросил Талиан, не глядя на лекаря. — Жизнь, она такая: бьёт под дых, когда ты меньше всего этого ждёшь. Не могу я следовать вашим рекомендациям!
— Не можете? — кажется, господин Гимеон разозлился. — Тогда фарьянку пейте!
— И её пить не могу… Когда пью… теряется скорость.
В памяти всколыхнулся их предыдущий разговор. Талиана тогда только начали мучить кошмарные видения о падении Джотиса, смертях защитников и гибели сестры, и господин Гимеон велел ему пить фарьянку: лечебную настойку на пяти травах, между ними называемую так в память о Фариане.
Правда, ни к чему хорошему это не привело. Кошмары прекратились, но Талиан заметил, что стал хуже обращаться с оружием. Появилась рассеянность, неповоротливость, вялость. А в бою один миг решал судьбу.
Нет, фарьянку Талиан пить не мог, и кошмары взялись за него с новой силой. Господин Гимеон тогда тоже злился, но переупрямить его не сумел. Не нашлось аргументов.
— Мой император, знаете, чего я в последнее время страшусь?
Вопрос, заданный мягким, вкрадчивым тоном, ответа не требовал, и Талиан промолчал.
— Я страшусь того, что вы, такой невозможно юный и неопытный, со всем справляетесь. Потому что знаю: при запредельной нагрузке ничто не проходит бесследно. Вы можете свернуть горы, а затем умереть, споткнувшись о едва приметный камень на дороге, — тихо, но с чувством проговорил лекарь и вздохнул. — Сегодня вы не пожалели крови для меча, а завтра… Достанет ли вам сил сражаться завтра? И не лучше ли остановиться, пока ещё не поздно?
Господин Гимеон искренне беспокоился о нём. Видел, как Талиан сдаёт с каждым днём, и не понимал, почему тот продолжает «действовать себе во вред», раз за разом пуская кровь, сутками не слезая с лошади или несясь сломя голову в схватку с разбойниками.
Талиан собирался всё ему рассказать, но Фариан не позволил: не захотел, чтобы старику, прикипевшему к нему сердцем как к родному сыну, разбередили свежие раны и заставили заново пережить потерю.
Ведь ни поговорить, ни увидеть друг друга они не смогли бы...
— Я уже объяснял. — Талиан наконец набрался решимости и посмотрел лекарю в глаза. — Это не одно из глупых воинских суеверий вроде амулетов из куриных лапок или заговоров на костях. Это магия. Сегодня я спасу клинок. Завтра он спасёт меня.
— Магия! — господин Гимеон выдохнул это слово как проклятье. — Я оставлю это здесь и помолюсь за вас перед Величайшими, венценосным Адризелем нашим и жёнами его Суйрой и Рагелией, раз большего вы мне сделать не позволяете.
Поставив пузырёк с фарьянкой на сундук, старый лекарь удалился. После его ухода ещё целую минуту держалась напряжённая, неловкая тишина, которую разрушил виноватый голос Фариана: