Эвелина говорила и искренне верила в то, во что говорит. Только Маджайра не разделяла её веры.
Гердеинцы — и вдруг милосердны? И это после трёх с половиной месяцев долгой, кровопролитной осады? После тысяч убитых с их стороны? После страха, который они испытали перед морнийской магией?
— Как ты не понимаешь! — бросила Маджайра с досадой. — Гердеинцы не пощадят никого. Ни детей, ни стариков, ни женщин. Они убьют здесь всех. Впрочем, женщин сначала изнасилуют, а потом убьют. Потому что это война. Потому что они слишком боятся нас. Потому что приплыли на кораблях и возвращаться тоже будут морем. И никто не повезёт с собой пленников, чтобы сделать их у себя на Родине рабами. Никто! Потому что за нитку жемчуга на твоей шее можно купить трёх молодых рабынь, ласковых и послушных, обученных доставлять удовольствие. И эту нитку домой привезти в разы проще, чем тебя. — Она усмехнулась горько и зло. — Тебя ведь придётся где-то держать, следить, чтобы не сбежала, и всю дорогу кормить. Слишком много мороки. Не находишь?
Эвелина обиженно поджала губы.
— Тебе легко рассуждать. Ты-то в любом случае не останешься без еды.
Господин Симеур, мучительно раздумывающий над сдачей, наконец осмелился это озвучить:
— Допустим, мы продержимся месяц в условиях голодовки. Но что дальше? Вы уверили нас, что император уже спешит сюда с войском. Двадцать дней прошло с назначенного срока. Если помощь не придёт и через месяц… Зачем тогда зря морить людей голодом?
Вопрос был, конечно, неудобный, но ожидаемый. Маджайра положила руки на стол и тяжело вздохнула. Сейчас имело значение каждое её слово, малейшее изменение в интонациях.
Но, боги, как им всё объяснить?
Если она свяжется с братом, если растратит на это последние магические силы, в ближайшие дни останется без защиты. А если узнает, что войско до сих пор в Кюльхейме или застряло где-нибудь по дороге, то лишится последней надежды.
Всё, что сейчас удерживало людей от восстания — страх перед её магией и обещанное возвращение императора.
Если обе эти причины разом исчезнут, её убьют. Возможно, прямо в этой зале. Она даже знала кто. Сидящий по правую руку господин Симеур. Вряд ли он упустит возможность отомстить за казнённого сына.
— Я знаю, что требую от вас многого, — произнесла Маджайра осторожно и подняла к присутствующим глаза. — Выдержать голод будет трудно, преодолеть соблазн сдаться — ещё труднее. Не все доживут до освобождения. Поэтому… Я свяжусь с братом прямо сейчас. Вы… — Она через силу улыбнулась. — Вы заслуживаете знать правду.
Маджайра медленно выдохнула, закрыла глаза и обняла ладонями висящий на груди треугольник. Звенящая тишина удручала. Даже с опущенными веками она чувствовала на себе напряжённые взгляды. Ничего. Медленный выдох и вдох. Она справится.
Судьба подарила ей брата. В чём-то простоватого и доверчивого, а в чём-то не по годам мудрого. Преданного и надёжного. Брата, чей восторженный смех звенел, а улыбка заставляла смягчаться и улыбаться в ответ. Брата, что произносил её имя с провинциальным, сергасским выговором, превращая Маджайру в Маджейру — и ему всё прощалось, ведь смотрел он при этом тепло и искренне.
Судьба щедро её одарила. У Маджайры был брат, который её любил. И сейчас она пыталась, преодолев разделявшее их расстояние, хоть на минуту дотронуться до него сердцем.
Однако долгое время ничего не происходило. Темнота перед глазами оставалась просто темнотой. И когда Маджара уже устала думать о брате, когда в душу проскользнула обида, что она здесь, мучается и страдает, а он там, может, даже не вспоминает о ней, магия неожиданно ожила.
Руки опалило болезненным жаром, пальцы так и вовсе отнялись, зато Маджайра увидела перед собой ясное лазурное небо, свисающие над головой, развесистые пальмовые листья и слепящее, куда более горячее, чем в Джотисе, солнце.
Она валялась на песке, подложив под затылок запястье, катала во рту травинку, лениво щурилась, и где-то на краю сознания шумел морской прибой.
Но разве Талиан не должен был спешить к ней?
Маджайра вынырнула из тела, и одного взгляда хватило, чтобы понять: это не он!
На песке лежал смуглый, как коричные палочки, узкоглазый юноша, и единственное, что было на нём надето, это набедренная повязка и яркая, красная косынка, скрывавшая чёрные волосы.
«Кто ты? — зло выдохнула Маджайра. — Что ты сделал с моим братом?!»
Юноша сонно заморгал, отёр лицо ладонью и только тогда заметил, что золотой треугольник у него на груди зажёгся холодным изумрудным светом.
«Талиан? Это ты?»
«Нет!»