— Я не всегда буду такой доброй. В следующий раз, когда тебе в голову придёт мысль выкупить жизни жены и детей у гердеинцев в обмен на предательство, ты сам себе перережешь горло. Это понятно?
Гайон напряжённо сглотнул, глядя на неё распахнутыми глазами — и на дне чёрных зрачков полыхал животный ужас.
— Замечательно.
Маджайра уже совсем собиралась уйти, но у двери её окликнул господин Симеур:
— Моя принцесса! Позвольте проводить вас! — и раньше, чем она успела отказаться, он уже взял её под руку и уверенно повёл по коридору.
В этом разменявшем четвёртый десяток лет мужчине было всё: и военная выправка, и сухая сдержанность, и властность, и ещё не поседевшее золото кудрей, но что важнее — Маджайра чувствовала в нём сильный магический дар. Императорскую кровь.
Окажись он чьим-то бастардом, она бы не удивилась.
Ведь тогда всё встало бы на места: и чуткость Келуна, позволившая ему понять, как ей плохо, и сопротивление Гивура её воле.
«Если давить на людей слишком сильно, в одну ночь можно запросто лишиться головы. Подумайте об этом, когда будете отходить ко сну, моя принцесса»
Маджайра вскинула к мужчине напряжённый взгляд, но губы господина Симеура не шевелились. Он вообще на неё не смотрел.
«За мысли ещё никого не убивали. Только за поступки. Так не будем же отходить от традиций?»
— Благодарю, — прошептала Маджайра, когда он остановился у выходной двери.
— Не стоит благодарности.
Господин Симеур с достоинством поклонился и ушёл. А она так и осталась стоять перед дверью в мучительных раздумьях, гадая, как он понял, что ей нужно в сад. Пока не сообразила, что Гивур всё ему рассказал.
Вздохнув, Маджайра толкнула от себя дверь. Её ждало незаконченное дело.
Храм Величайших, прежде спрятанный за деревьями, теперь не заметить было бы сложно. Он торчал посреди бывшего сада как в море одинокий риф. Три мраморных скульптуры — Адризеля, Суйры и Рагелии — держали над головами массивное кольцо, бывшее когда-то частью крыши.
Маджайра поднялась по растрескавшимся ступеням к потемневшему от времени алтарю и смиренно опустилась на колени.
Голова разболелась невыносимо. Хотелось расправиться с этим делом побыстрее, но слова никак не шли, не ложились на язык. Она с тоской посмотрела на низкое, закатное солнце и вздохнула.
— Никогда не понимала, что Анлетти в тебе нашёл. Почему всегда внимательно слушал и, что ещё хуже, прислушивался к твоим пьяным бредням. Почему столько лет служил верой и правдой, когда логичнее было бы занять престол самому. В клятву императору, ты уж прости, отец, я не верю. Так не служат только из соображений долга.
Маджайра вынула из складок одеяния припасённую свечу и запалила одинокий огонёк.
— Но сегодня… моё мнение о тебе изменилось. Сегодня… ты стал похож на отца, которым я бы могла гордиться. И пусть у меня нет других тёплых воспоминаний. Как нет и дочерней любви. Но за этот день, я хочу сказать тебе «спасибо».
Глава 9. Право на счастье
Год 764 со дня основания Морнийской империи,
31 день месяца Чёрного снега.
Слуги, от которых Талиан успел отвыкнуть, роем мошкары вились вокруг. Сам бы он не справился с обилием одежды и застёжек, поэтому героически сносил прикосновения чужих рук и болезненные уколы иголок: ими на спине и у плеч закладывались широкие складки.
В этой мантии он должен был короноваться, если бы та не треснула на первой же примерке.
Сестра, помнится, пришла в ярость. Но нужно было знать Маджайру! Она не терпела неудач и отказов. Порванную мантию перешили по её вкусу и завернули ему в дорогу.
Как прощальный подарок.
И теперь, глядя на себя в зеркало, Талиан видел то, что одновременно заставляло парить и обжигало сердце — любовь сестры.
Изначально нежная, песочного цвета ткань с россыпью вышитых коричневыми нитками чаш и весов — символа венценосного Адризеля — порвалась на нём в нескольких местах.
По велению сестры, портнихи расставили двумя широкими золотыми полосами плечи, вшили на спине расходящийся книзу складчатый клин и заметно добавили мантии длины.
Получилось… красиво!
Талиан смотрел на себя и узнавал с настороженностью.
Две золотых полосы — настолько плотные и тяжёлые, что на плечах оттопыривались в стороны, как крылья — тянулись вниз до самого пола и, после того как слуги затянули пояс, образовали на груди треугольник.