«Я рядом. Всё будет в порядке. Умоляю, держитесь!»
В ответ на его мысленное послание боль в кольце немного утихла. Окрылённый успехом, Талиан продолжил думать о доверии, о дружбе, о поддержке. О том, что не всё потеряно. Они оба живы, а значит…
Решающая битва ещё впереди.
Камень в перстне в последний раз осветил палатку мертвенным голубым светом и потух, оставив едва различимое «Спасибо» в памяти и вязкую сухость во рту.
Хотелось списать всё на неумение обращаться с волшебными предметами, но Талиан чувствовал: если до этого момента тан Анлетти всё время отдалялся от него, то теперь стал ближе.
С чего бы это? Уж не потому ли, что оставленная в Кюльхейме часть войска терпит поражение и отступает?
Отсюда и тревога, и страх потери, и стыд. Всё сходится!
Талиан, наверное, целую вечность тупо пялился в потолок, ничего не видя перед собой и не слыша — все звуки заглушал стук разошедшегося сердца, — а затем нащупал в темноте пузырёк с фарьянкой и, сделав щедрый глоток, закашлялся.
Язык онемел от горечи, стал каким-то шершавым и неповоротливым, защипало глаза.
Ещё утром Талиан сомневался. Думал, может, всё обойдётся. Был же шанс, что он вытянет! Только чуда не случилось. Тревога за сестру, неурядица с объединением армий, танья Радэна с её проблемами, видение о тане Кериане и теперь вероятное поражение войска тана Анлетти — не слишком ли много для него одного?
Соврать главному лекарю нетрудно. Но как соврать себе самому?
Ясновидение — его дар и его проклятье — ночь за ночью подтачивало душевные силы. Каждый раз, стоило увидеть сестру мёртвой, Талиану словно нож вгоняли по рукоять в сердце.
Ни одной женщиной он не дорожил так сильно. Эвелина, Литана, Радэна — каждая по-своему была хороша. И придворная интриганка, и нахальная воительница, больше смахивающая на разбойницу, и простолюдинка, отмеченная магическим даром.
Но сестра у Талиана была одна, и её одну он никак не мог потерять.
Поэтому… как бы ему ни нравилось считаться лучшим мечником, как бы ни хотелось остаться своим парнем среди солдат, греться в лучах их поддержки и одобрения, но если Талиан действительно хотел победить в войне, должен был принять те обстоятельства, что он не воин, не свой парень и даже не их командир.
Он император.
Император, волки его раздери!
Значит, пришло время научиться сидеть в штабе и раздавать приказы. Ведь если он продолжит пить фарьянку, сражаться на передовой уже не сможет. А если не будет её пить…
Очередное кошмарное видение его просто-напросто доконает.
Весь следующий день войско дружно продрыхло. Ещё два за ним пронеслись незаметно, будто их и не было никогда. И только к пятому всё более-менее вошло в колею: Талиан свыкся с ежедневными заботами о малышке, поцелуями таньи Радэны и короткими беседами по вечерам с сением Брыгнем.
Пусть особого толка от этих встреч не было — за чашкой травяного отвара они обсуждали битвы прошлого, тактику и стратегию, — но уверенности в сделанном выборе немного прибавилось.
Не зря же тан Анлетти настоял, чтобы именно сений Брыгень отправился вместе с ним?
А Тёмный тан ничего не делал просто так.
На исходе седьмого дня дремлющий военный лагерь взбудоражило известие — вернулся Демион. И не один, а с Тонфийской армией!
Командиры выстроили солдат вдоль проходов между палатками, а соты и сении собрались на главной площади.
Вскоре, блистая в закатных лучах солнца, в лагерь въехал Демион, а вместе с ним — девушка с мальчиком на одной лошади и тысячи солдат в запылившихся туниках, которые по цвету должны были напоминать спелую тыкву, а сейчас казались грязно-рыжими.
Но, видят боги, как же дорог глазу был этот грязно-рыжий! И уставшие лошади, и свалявшиеся сосульками волосы, и чумазые лица, и даже голодное урчание животов.
Талиан словно смотрел сладкий сон, в котором его самое заветное и потаённое желание вот-вот могло сбыться.
Демион первым слез с лошади, поклонился и слишком хмуро для такого радостного вечера произнёс: