Только Эвелине знать об этом не следовало.
— Если разделить еду поровну, погибнут все. И только если отдать её лучшим, у нас появится шанс выжить.
«Лучшим? — переспросила Эвелина, вдруг разозлившись. Её мысли окрасились в алый цвет, стали тяжёлыми, почти неподъёмными, и налились полынной горечью. — Я сутками не спала. Мои руки покраснели и до локтей покрылись язвами. Каждую ночь я рисковала заживо сгореть от пламени неосторожно упавшей свечи. Но горшки с зажигательной смесью поступали на стену по расписанию. А теперь? После того как отдала всё, что могла… Я стала вдруг лишней».
От злости Эвелину всю аж трясло, только сил у неё было не больше, чем у котёнка. Она мечтала кинуться на Маджайру — расцарапать лицо или вцепиться в волосы, — но всё, что могла, это чуть чаще моргать и прожигать негодующим взглядом.
«Знаешь, что… Убирайся! Брось меня! Брось! Я теперь бесполезна, а значит не заслуживаю права жить!»
Опустив взгляд, Маджайра скорбно вздохнула над остатками каши в миске. Сваренная на воде полба, золотисто-коричневого цвета, без соли и масла, фруктов или орехов, на худой конец — кусочка сыра, вызывала судороги в животе и будила почти звериную жадность.
Кому как не ей было знать, что люди убивали друг друга за горсточку зёрен. А иногда заходили и дальше. От их липких и мерзких мыслей Маджайру бросало в ужас днём, а ночью...
Ночью ей снилось, как оголодавшие, опустившиеся до скотского состояния люди пробираются к ней в спальню, чтобы полакомиться человечиной.
— Вы! — Маджайра перевела взгляд на девушек в углу. — Идите-ка сюда!
Их мысли озарились надеждой на еду, но быстро сменились настороженностью.
— Не бойтесь. Если бы я хотела вас убить, давно убила бы.
Девушки испуганно переглянулись. Страх боролся в них с голодом. Впрочем, победа была очевидна. Шурша лохмотьями, в которые превратились когда-то дорогие шелка, они несмело приблизились.
— Скормите ей ещё три ложки, и остатки можете доесть. Разрешаю. Но если съедите всё сами…
Маджайра недобро оскалилась — и, отшатнувшись, девушки отползли шагов на пять, но в угол не вернулись, продолжая с жадностью пялиться на миску в её руках.
Голод.
Здесь и сейчас он решал всё.
Поставив миску на пол, Маджайра отступила к двери. Она не верила «подругам», как верила им Эвелина, и опасалась, что если оставит девушек без присмотра, те натворят бед.
Однако они скормили Эвелине три ложки с горкой и разделили поровну между собой остатки, а после прижались друг к дружке, свернувшись под тонким шерстяным одеялом, чтобы сберечь ускользающее тепло — от голода и сквозняков многие замерзали насмерть.
На обогрев шло всё!
Большая часть мебели сгорела ещё зимой. Почти сразу, как в саду срубили последнее дерево. За ней сгинули в огне картины, оконные рамы и ставни, немногочисленная деревянная посуда, музыкальные инструменты, гребни и растащенные по досточке хозяйственные пристройки, опустевшие без скотины.
Маджайра закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной.
На мгновение душу уколола зависть. У неё не было никого, к кому можно было бы так прижаться и более того — довериться. Но только на мгновение.
После предательства Анлетти одиночество — её осознанный выбор. Больше она никого не пустит в сердце. Никого! И не переживёт ужас расставания снова.
Но стоило вспомнить Анлетти, как память коварно подбросила воспоминания о его губах, мягких и тёплых, что скользили по шее, лишая способности думать. Лишь один раз он сорвался. Один раз вжал её в стену и показал, что может случиться, если она продолжит его дразнить. Что он не мальчишка — он мужчина. И её игры могут закончиться весьма печально, вот только…
Каждый поцелуй говорил об обратном.
Он заставлял трепетать сердце, дарил радость и рассыпался по коже взволнованной дрожью. Маджайру должна была отвратить похоть или оскорбить циничность более опытного мужчины, но именно их и не было: с каждым соприкосновением губ, с каждой торопливой и исступлённой лаской, скольжением ладоней по телу и переплетением рук Анлетти распалялся всё больше.