По щекам текли слёзы, но Маджайра больше не пыталась их скрывать. Впервые ей было плевать на приличия.
В груди появилось странное чувство. Новое — и оттого непонятное.
Она поверила Зюджесу. На самом деле поверила. Но вместо облегчения и радости от скорого спасения, словно живьём провалилась в могилу: стало вдруг жутко, и леденящий холод сковал тело, сделал его непослушным.
Она-то дождётся, а другие?
Сколько людей погибнет прежде, чем Зюджес доберётся до Джотиса? Десятки? Сотни? Тысячи?
Безногий солдат. Девочка со смешными косичками. Подружки Эвелины в шёлковых лохмотьях. Маджайра умела смотреть на вещи трезво — ни у кого из них не было шансов.
Подобрав подол, она вскинула голову и быстро, чтобы не растерять по дороге решимость, направилась к воротам.
Анлетти говорил, что она принцесса и потому должна заботиться о народе. Что есть дела, которые по силам решить только правителю. Что народ — покорный, зависимый и слабый — будет молиться на неё или проклинать в зависимости от того, сумеет ли она принять правильное решение.
Маджайра ошиблась и обрекла людей на голодную смерть.
Настало время это исправить.
Ворота выросли впереди почти одновременно с тем, как на глазах от быстрой ходьбы высохли слёзы. Поднявшись на стену, Маджайра пару раз кашлянула, прочищая горло, прежде чем обратиться к стражникам, но голос всё равно прозвучал взволнованно:
— Поднимайте белый флаг. Я готова начать переговоры о сдаче.
Глава 12. Искра в темноте
Год 764 со дня основания Морнийской империи,
11 день месяца Разлива рек.
Беспокойная лошадь тянула из рук поводья, трясла гривой и раздувала ноздри, и Талиану пришлось её оставить. В итоге, к деревне, расположенной в предместьях Амиса, он подходил пешком.
Впрочем, деревней она оставалась только на карте.
Его встретили сиротливые остовы сожжённых домов, провалившиеся крыши и разбросанная по земле бесхозная утварь. Отовсюду неслось карканье воронья — верных спутников несчастья, — но самих птиц в сгустившихся сумерках было не разглядеть.
Кроме этого не раздавалось ни звука.
Переменившийся ветер подул в его сторону, и Талиан скривился от едкой вони. Проглоченный на бегу походный ужин запросился наружу. Пришлось остановиться и переждать, когда отпустят рвотные спазмы.
От деревни, вывернув из-за единственной сохранившейся стены большого, некогда богатого дома, ему навстречу вышел Демион, бледный как смерть и с пустым взглядом в потухших глазах.
— Лучше туда не ходи, — произнёс он глухо, а в следующую минуту согнулся пополам и опорожнил желудок.
Прибавив шагу, Талиан молча прошёл мимо. Он должен был увидеть всё сам.
За поворотом в мешанине брёвен, стащенных к дороге телег, сорванных с крыш соломенных снопов и битой черепицы, виднелись наполовину обглоданные зверьём, наполовину разложившиеся людские скелеты. Кое-где совсем крохотные.
Оголённые кости тонкими лучами светлели в груде хлама, которым враг завалил имперский тракт, испортив дорогу.
Талиан обнажил клинок и упёр остриё в землю. Пальцы до боли стиснули выпуклую рукоять одновременно с сорвавшимся тяжёлым вздохом.
Прав был Демион, не стоило сюда приходить — не возникло бы искушения ответить тем же!
Обессиленно навалившись на меч — подвели ослабевшие колени, — Талиан буравил взглядом землю и не понимал одного: как? Как у гердеинцев поднялась рука на детей? На женщин и стариков, что не смогли бы оказать сопротивления, даже если бы захотели? Откуда в людях такая жестокость?
Одно дело сражаться с врагом, вооружённым и способным тебе ответить, и совершенно другое — уничтожать на пути к цели всё живое.
Проникнув в поле зрения, землю расчертила длинная тень.
Подошедший мужчина прокашлялся, обозначив своё присутствие, и по хриплому и прокуренному голосу Талиан опознал сения Брыгня: