А если бы она пришла просить милосердия к слабым?.. Боги! Какой наивной дурой тогда бы выглядела! Точнее — выглядит. Прямо сейчас.
— Скажи ей, что беженцы могут уйти на север. Если захотят, — Джерисар победно улыбнулся, а Фиалон перевёл: — Милость сына неба, правителя моего светлоликого и воина непревзойдённого, поистине безгранична. Он позволит беженцам уйти на север, если город действительно сдастся без боя.
— На север?! В горы! — Маджайра пыталась удержать обуявшую её злость, но та прорывалась наружу дрожью в голосе, размашистыми движениями рук и навернувшимися слезами. — По весеннему времени, когда перевал наиболее опасен?
— Я дам корабль. Столько кораблей, сколько нужно, — на этот раз Джерисар обращался прямо к ней и на чистейшем морнийском. — Но ты, принцесса, откроешь для меня библиотеку. Ту. На девятом этаже. И спасёшь этим тысячу жизней… Соглашайся!
Маджайра не успела и глазом моргнуть, как Джерисар сократил расстояние между ними вполовину.
Уверенный в своей победе и оттого нетерпеливый, он не сводил с неё жадного взгляда. Казалось, он уже знает ответ. Смог прочесть его в нервном движении пальцев, мнущих подол платья. В изломе вскинутых бровей и красноте искусанных губ.
Имперский тракт разрушен, перевал завален снегом, в гавани стоят гердеинские корабли — и помощи ждать неоткуда. Никто её не спасёт. Другого выхода, кроме как отдаться на милость победителю, нет.
Вот только…
Маджайра нащупала рукоять кинжала, повернулась боком и медленно, на выдохе, потянула его вверх. Как там сказала Эвелина?
Она раньше сгрызёт подошвы собственных сандалий, чем сдастся.
— Я жду, — поторопил её Джерисар, и Маджайра неуверенно шагнула к нему.
Ноги подгибались, губы дрожали и ресницы словно приросли к щекам, вмиг сделавшись неподъёмными. Сердце колотилось прямо в горле.
— Так ты согласна?
Ещё шаг, и полшага, и один крошечный шаг, оставивший Гивура далеко позади — и Джерисар навис над ней, как скала. Взрослый крепкий мужчина. В полном доспехе и при оружии. Такой может убить одной оплеухой.
Маджайра посмотрела на него снизу вверх, скрещивая взгляды, выдохнула сквозь зубы:
— Да! — и кинжал, проскользнув в щель между пластинами доспеха, вошёл мужчине в живот.
Память тут же подсунула другую картину: тонущий в темноте кабинет, широкая спина и застоявшийся винный запах. Тогда её трясло от ненависти и страха, поэтому, несмотря на сотни тренировок, она промахнулась.
В этот раз было проще.
Джерисар только и успел прохрипеть: «Ты!» — как Маджайра вонзила второй кинжал в незакрытую доспехом подмышечную впадину, и мужчина со стоном завалился на бок.
Одновременно к ней с разных сторон подскочили Гивур и Фиалон. Росчерк клинков сверкнул молнией перед глазами — это юноши схлестнулись друг с другом насмерть.
Маджайра простёрла руки к небу и зашептала:
— Голодные глаза в темноте — это я. Алчущая пучина морская — это я. Гром небесный — тоже я. И дрожащая небесная твердь! — голос постепенно наливался силой, и по рукам потёк живой огонь синего цвета. — Я та, кто крадётся ночью. Чей удар нежней поцелуя. Я настигну вас смерти быстрее. Вы не найдёте спасения!
Ослепительно яркие молнии сорвались с пальцев и растворились в толпе бегущих к ним гердеинцев: воины замедлились и наконец замерли в нерешительности — сотни подвластных заклинанию пар глаз полыхнули синим магическим огнём.
Маджайра насладилась бы своей победой, если бы не холод, сковавший грудь.
Мир выцвел — в нём не осталось места для светлых улыбок, искренних объятий и радости, — и тоскливо засосало под ложечкой. Захотелось лечь и умереть. Сила воли угасла. И пусть Маджайра понимала, что её ощущения — это слабость после сотворённого заклинания, легче не становилось.
Юноши ещё дрались, и Гивур в этой схватке блистал, как молодой бог. Малиновая туника, литой позолоченный нагрудник и такой же шлем с выкрашенной в красный конской щетиной. Настоящий лев и гордость Морнийской империи.
Его противник заметно проигрывал ему и во внешнем виде, и в комплекции, и в мастерстве владения мечом.
Туника на нём была бледно-голубая, ноги обтягивали белые штаны, чешуйчатый доспех набран из мелких стальных пластинок, выкрашенных в чёрный цвет, а шлем оказался всего лишь посеребрённый.