Танья Радэна боролась молча и отчаянно. Её удары глухо отдавались в теле — слишком слабые, чтобы причинить вред, но довольно болезненные.
Талиан терпел, не пытаясь ответить ей тем же. Скользил поцелуями по лицу, мягко касаясь встрёпанных волос, виска, подставленной вместо губ щеки, кончика носа и подбородка в надежде, что его поймут и без слов.
Ведь всё было так просто.
Вот они, его руки, гладят волосы и спину. Сжимают танью Радэну, как птичку: сильно, чтобы не упорхнула, и одновременно нежно, чтобы не повредить хрупкие кости.
Вот они, его губы, собирают с кожи солёный след от пролитых слёз. Щекочут дыханием, делятся лаской, вымаливая для него прощение.
Вот оно, его сердце, как узник, взволнованно бьётся в решетку из рёбер, сжимаясь от страха её потерять — ту единственную, что не ответила отказом.
И вот он сам, трепещущий и живой. Совсем не страшный. Никому не подвластный, свободолюбивый и непокорный, но готовый слушать.
Да, он ошибся. Ошибся! Но разве ничего уже не исправить?
Когда вместо очередного удара в грудь, подушечки пальцев робко коснулись шеи, Талиан вздрогнул и отстранился: танья Радэна лежала в его объятиях, не делая больше попыток вырваться.
— И что потом? — спросила она горько. — Вы ведь её любите. Вашу Литану.
Глаза напротив влажно блестели в темноте. Цвета было не различить из-за двух провалов зрачков, затопивших радужку.
Талиан медленно убрал с лица таньи Радэны прядку волос, оттягивая время ответа. Очертил пальцем линию губ и легонько потянул за подбородок, заставляя их приоткрыться.
— А если бы… Если бы здесь и сейчас появился тан Кериан… Кого бы вы выбрали? Его или меня?
Она хрипло выдохнула и закрыла глаза. Другого способа избежать его взгляда не было — они лежали слишком близко. Так близко, что дыхание смешивалось: каждый вдох холодил кожу, а выдох рассыпался покалыванием по щеке.
— Правда в том, что я не знаю. Не знаю! Литана… я понимаю её как женщину. Устоять перед вами сложно. Очень. — Танья Радэна открыла глаза, и из глубины зрачков на него взглянула настоящая жажда. — Вы стояли передо мной, весь в крови и в грязи, и уже тогда…
— Вы хотите сказать…
— Да. Я такая же, как и она. Только хуже! Литана была честна с вами с самого начала, когда я... лицемерила. — Танья Радэна коснулась пальцами его губ и вдруг полубезумно улыбнулась. — Талиан… Разве ты не видишь? Я готова пасть! Погубить себя, свою честь, счастливое будущее. Всё отдать, лишь бы ты…
— Лишь бы я?
— Всё ему готова простить за пару поцелуев?!
Они одновременно вздрогнули и обернулись на звук.
Над кроватью завис Фариан — руки скрещены на груди, взгляд мечет молнии — и скривил губы в усмешке:
— А ты знаешь, что он говорил тану Демиону? Что, как только отвоюет у врага столицу, отдаст трон Маджайре, а сам уедет к Литане добиваться её руки и сердца. Как тебе такое будущее? Участь ненужной, брошенной жены, от которой муж сбежал сразу после свадьбы?
— Это правда? — спросила танья Радэна едва слышно.
Талиан виновато отвёл взгляд, и это решило дело: она вскочила с кровати и, зажав рот ладонью, выбежала вон.
Над ухом раздались оглушительные аплодисменты. Фариан хлопал в ладони, а казалось, будто гремит гром. Или это пульсировала кровь в висках?
— Красивый пример, не так ли? Вот как бывает, братец, когда ложь оборачивается против нас.
— Какая муха тебя укусила?!
— Муха? — переспросил Фариан и дико, исступлённо расхохотался. — О! Это была не муха! Это у меня наконец с глаз спала пелена, и я разглядел человека, за которого... — нэвий окатил его презрительным взглядом, — так скоропостижно и бездумно отдал свою жизнь.
Талиан сел на кровати и нахмурился. С языка так и рвались резкие слова. О том, как «радует» его ранить ладони, следить за камнями в рукояти, терпеть язвительные замечания и шуточки и подставляться в бою, когда кто-то не слишком умелый решает, что способен управиться с клинком самостоятельно.
Но сегодня Фариан сам на себя не был похож. Его словно что-то грызло, подтачивая, изнутри.
— В чём я провинился перед тобой? — спросил Талиан, призвав на помощь всё доступное ему терпение.