— Не передо мной, — ответил нэвий и разом успокоился, став серьёзным. — Хуже всего, что ты этого не замечаешь, Талиан. Не видишь, как легко, можно сказать, походя ломаешь чужие судьбы. Не видишь в упор!
— Если ты про танью Радэну…
— Если? — нэвий приподнял бровь.
— Послушай. — Талиан переплёл пальцы рук, чтобы побороть искушение и с досады не ударить кулаком по кровати. — Твои слова… Они несправедливые и обидные. Я не понимаю, чем их заслужил. Согласен, с таньей Радэной вышло некрасиво, но я просто не успел договорить. Я бы объяснил ей, что Литана осталась в прошлом.
— Как у тебя складно выходит, а? — Фариан наградил его очередной усмешкой. — Когда надо — Литана любовь всей твоей жизни. Когда не надо — осталась в прошлом.
— Ты не понимаешь!
— А что я должен понимать? Что!
Талиан упал спиной на кровать и закрыл лицо руками. Это было невыносимо! Фариан словно ничего не слышал. Или не хотел слышать.
— Я люблю Литану и ничего не могу с этим поделать. Но это не значит, что остаток жизни я проведу, тоскуя по ней. Со временем разбитое сердце заживёт и прекратит кровоточить. И если рядом будет кто-то добрый, заботливый, любящий, это произойдёт быстрее. Чью жизнь я при этом разрушу, скажи?
— Радэна не носовой платок, чтобы вытирать тебе сопли.
Терпение, треснув, рассыпалось в пыль. На мгновение ярость захлестнула с головой. Золотистые искры — верные спутницы бешенства — заплясали перед глазами, сгущая сумрак палатки до темноты. Но мгновение прошло, и ярость схлынула, оставив усталость, непонимание и боль.
— Объяснись. Что ты имеешь в виду? — произнёс Талиан холодно, отняв руки от лица.
— Вся её жизнь — одно сплошное дерьмо! Голодное детство. Жестокая мать. Чёрствый и безразличный муж. Тяжёлое бремя таньи. Смута. Угроза детям. Потеря единственного защитника. Я думал… — По лицу Фариана прошла судорога, и он с силой закусил губу. — Думал, ты станешь тем, кто укроет её от бед. Кто сделает счастливой. Но я ошибался. Ты разочаровал меня, брат. Ты… Думаешь только о себе!
— Когда я думал только о себе?! Фариан… ты это серьёзно? Я. Думаю. Лишь. О себе?
Талиан смотрел на нэвия и не верил. Кто угодно мог сказать ему такое, но не Фариан. Ведь это его Талиан прятал от убийц тана Анлетти в обличьи наложницы. Его кошмары успокаивал, шепча слова на родном языке и крепче заворачивая в одеяло. Ему подарил свободу. За его смерть мстил тану Анлетти. Ради него убивал и ранил себя.
И получалось… Всё зря?
Получалось… Он думает лишь о себе?
— Ты как наш отец. Только кажешься нормальным, а потом — бац! — стрела срывается с тетивы, и тебя уже не остановить. — Фариан стоял к нему вполоборота, лицо укрывала волна длинных густых волос, но голос жёг разочарованием и вымораживал болью: тот искренне верил в то, что сейчас говорил. — Забудь о Радэне. Слышал меня? Забудь! Иначе я за себя не отвечаю…
Когда клинок упёрся остриём Талиану в грудь — он не почувствовал. Даже когда из пореза проступила кровь и рана отозвалась жжением. Даже когда, дёрнувшись вперёд, сильнее насадил себя на холодную сталь.
Нестерпимо хотелось откинуть волосы, заглянуть в глаза. Понять, почему Фариан обернул его собственное оружие против него?
— Ты любишь говорить, брат, что есть вещи, за которые стоит драться. Так вот. Обидишь её хоть раз, и клянусь! Я убью тебя.
Фариан не повернул головы. Так и возвышался над ним — напряжённый, как рвущийся с цепи пёс, с клинком в вытянутой руке и впервые смертельно опасный.
А ведь Талиан считал нэвия своей семьёй. Родной и близкой душой. Тем, кто знает его лучше других. Кто видел его запутавшимся, нерешительным, больным, не всегда осторожным — и не осудил за эту слабость.
Выходит, ошибались они оба.
— Почему?
— Почему? — Фариан запрокинул голову, улыбнувшись, и наконец посмотрел в глаза. — Потому что она такая же, как я. Такая же сломанная.
Взгляд выбил из груди остатки воздуха. Ненависть? Злоба? Уязвлённая гордость? Нет, ничто из этого не пригвоздило бы Талиана к полу. Не лишило бы голоса и не заставило распахнуться глаза.
По щекам у Фариана, смешиваясь с кровью из прокушенной губы, текли слёзы обиды.