Если бы война шла на вражеской земле, приказал бы он разграбить деревни, лежащие на пути? Пополнил бы за их счёт запасы продовольствия? Поднял бы боевой дух армии?
Да или нет?
Хотелось ответить «нет», но все книги по военному делу, опыт наставников и даже собственная интуиция утверждали, что «да». Оставлять в тылу армии здоровых мужчин, способных в любой момент взяться за оружие, было слишком неразумно. И даже женщин! Чего стоила одна Нураида — кюльхеймка, что едва не прикончила Демиона в поединке?
«Жить! Я хочу жить...» — голос не был похож на остальные: робкий и слезливый, будто кто-то невидимый сейчас расплачется, и одновременно твёрдый.
Остановившись, Талиан вгляделся в размытое голубое пятно.
Дрожащие очертания скрадывали фигуру, но спустя некоторое время он понял, кто перед ним. Ладонь утонула в зыбком магическом тумане, и на Талиана лавиной обрушились предсмертные воспоминания: развязный мужской смех, оплеухи и тычки в живот, перекидывание по кругу от одного солдата к другому, а после писклявый, оборвавший последнюю надежду вопль «мама».
Мама…
Слово прокатилось по телу волной острой, пульсирующей боли, которая ещё долго не уходила, отдаваясь холодным покалыванием в руках.
Талиан толком не поучаствовал ни в одном сражении, а войной успел наесться по горло.
Малиновые силуэты, увеличившись в размерах, выросли из темноты, и сознания коснулся сочувственный голос Демиона: «Мы закончили. Возвращаемся?»
«Нет, — ответил Талиан выпрямляясь. — Я ещё не закончил».
«Оттащить трупы с дороги несложно. Не будем тратить на это время».
«Ты не понимаешь!»
Талиан отмахнулся от Демиона, как от назойливой мухи, и упрямо двинулся вперёд.
Голубые сгустки тумана таяли под ладонями — за каждым стояла своя история. Сотни раздробленных кусочков, из которых складывалась картина вторжения. Тысяча загубленных жизней.
Оставить души погибших вечно блуждать в темноте? Чтобы они пылали в ненависти к врагу и корчились в муках от боли? Без всякой надежды на избавление?
Талиан не мог.
Понимал, что движется не быстрее варёного рака, но внутри всё восставало против того, чтобы бросить этих людей.
Боль он вытерпит. И не такое сносил! А если оставит их сейчас…
Себя потом не простит.
Талиан давно потерялся в окружающей черноте иного мира и не сумел бы сказать, сколько времени они здесь провели — несколько часов или дней? — пока перед ним ни выросли два негодующих малиновых силуэта.
Их недовольство было понятно. Не одному ему хотелось рухнуть без сил на кровать и наконец отоспаться. Да даже просто полежать.
— Не мешайте, — собственный голос прозвучал неожиданно глухо. — Дайте закончить.
— Остановись! Ты… — Лицо Демиона исказила гримаса боли. — Ты как будто исчезаешь… Ускользаешь от глаз!
Талиан посмотрел на себя. Голубое сияние заметно ослабло и побледнело, но не потухло же! Да и потом, ему осталось всего ничего. Впереди висело с десяток голубых пятен.
Он справится.
Оттолкнув Демиона с дороги, Талиан впитал в себя очередное предсмертное воспоминание, на что друг разразился потоком отборной солдатской брани.
Слова жгли и жалили в спину, отбирая последние силы. Талиан не понимал его беспокойства.
Что с ним может случиться?
— Почему вы не слышите нас? — спросил тан Дикалион.
В жизни хилый, болезненный мальчик, здесь он сиял ярче солнца — чтобы смотреть на него, приходилось щурить глаза. Венценосный Адризель, словно в насмешку, заключил огромный магический дар в тело, неспособное его вынести.
— Я слышу. Просто поступаю по-своему.
— Только потому, что вы — мой император, — ответил тан Дикалион, поджав губы, и уступил дорогу.
Его ответ задел больнее, чем вся ругань Демиона. Но Талиану было не до задетых чувств. Всего несколько пятен — и долгожданная свобода!