«Убей или умри», — зловещий шёпот отозвался в теле замогильным холодом и дрожью.
Талиан как наяву увидел гердеинского воина — грязно-голубую тунику и плащ рвут порывы шквального ветра, на чешуйчатом чёрном доспехе свежая алая кровь. Тот стоял над сжавшейся в комок девчонкой, размазывающей по лицу слёзы. Занесённая для удара рука дрожала.
«Убей или умри», — раздалось над ухом, и пальцы воина бессильно разжались. Клинок, подняв сноп пыли, упал на землю.
«Человечность дороже жизни», — выдохнул тот сквозь сжатые зубы.
Последним, что гердеинец запомнил, было отражение собственного небритого лица в раскрывшихся глазах девчонки, когда он рухнул на неё, заколотый командиром в спину.
Ещё одна смерть — их сегодня Талиан увидел больше тысячи, — но впервые это была смерть врага.
Талиан привык ненавидеть гердеинцев. Считать их за бездушных зверей, чью алчность и голод остановит лишь полное уничтожение. Бороться с ними, как со стихийным бедствием, и не считать их убийство чем-то… зазорным?
Ведь это война. Либо ты, либо тебя.
Но разделив воспоминания с врагом, Талиан почувствовал себя грязным. И это чувство только усугубилось, когда следующее голубое пятно растаяло под ладонью.
Девчонка, ослабленная голодом и многочисленными ранами, не смогла выбраться из-под трупа гердеинца и умерла через пять дней от нестерпимой жажды. Последние её мысли были о падальщиках, но тем было чем поживиться и без неё.
Долгая, мучительная смерть. Отупелое ожидание без проблеска надежды. Бесконечная череда изменчивых желаний и мыслей. И только один вопрос — где те солдаты, что должны были их защищать? Где же они?
Не Талиан принимал решение увести обе столичные армии в Кюльхейм. Но он уже тогда был императором, а значит нёс ответственность. Потому что это случилось при нём. С его ведома и согласия. Точнее — из-за его слабости и неспособности править самому.
Талиан сгорбился и обхватил себя руками, но от боли, раздирающей грудь, невозможно было скрыться. Она уничтожала его изнутри. Жалила, точно разворошённый осиный улей, и разъедала ядом неизбывной вины перед людьми, которых он оставил без защиты.
Не он начал эту войну. Но скольких жертв можно было бы избежать, если бы… если бы он… был сильнее.
На мгновение сердце словно остановилось. Боль затопила всё. Добралась до каждой части бесплотного тела и выкрутила дугой.
По ушам ударил вопль Демиона:
— Талиан! Нет!
А затем откуда-то извне пришло тепло. Бережно окутало израненную душу, расслабило сведённые мышцы и принесло покой — такой невозможный в окружающем безумии.
Талиан стряхнул с себя оцепенение и прошёл путь до конца — ему осталось развеять всего три или четыре голубых пятна, — а затем с чувством выполненного долга вернулся в реальный мир.
Но даже там, обрадовавшись виду ската палатки и ломоте в затёкшем от неудобной позы теле, не сразу понял, что случилось непоправимое.
Как обычно, он очнулся первым. Справа лежали, прижавшись друг к другу, тан Дикалион и дива Марьяна — беззащитные и милые, как свёрнувшиеся в клубок котята. Слева раскинулся Демион, даже в беспамятстве серьёзный и хмурый, с глубокой вертикальной морщиной на переносице, а сразу за ним — бледный, истощённый голоданием сота Яскол.
Голова трещала от боли.
Талиан обернулся, ища глазами кувшин с водой, и неосторожно опёрся рукой на главного лекаря.
— Ой… простите…
Ладонь почти соскользнула с чужой груди, когда сознание догнала запоздалая мысль: он не дышит.
Холодея, Талиан впился взглядом в старческое тело. Господин Гимеон лежал неподвижно. Морщинистое лицо разгладилась и на губах застыла тихая, умиротворённая улыбка, так не вязавшаяся с властным и решительным характером лекаря.
Талиан прижался щекой к сухой стариковской груди и прислушался, но собственное сердце гнало кровь слишком стремительно. Расслышать что-то ещё было невозможно.
Тогда Талиан обнажил клинок и поднёс холодную сталь к лицу. Знал, если дыхание есть, она запотеет.
Не запотела.
Талиан убрал клинок в ножны и сел. Руки сжались в кулаки и бессильно разжались. Перед глазами поплыло.