Каждый остался наедине с собственными мыслями, и в определённый момент это начало тяготить. Талиан захотел поделиться с таньей Радэной тем сокровенным, о чём никогда бы не решился заговорить с Демионом, но обязательно обсудил бы с Маджайрой, если бы у него была такая возможность.
Он поймал танью Радэну за руку и вынудил остановиться. Слова поначалу не шли, но Талиан сумел подобрать нужные:
— Я прошёл через все ритуалы взросления. Отправился в другой город. Выжил в шторм. Убил человека. Победил в битве. Заставил обоих танов поклясться мне в верности. Почему же я до сих пор ощущаю себя мальчишкой? И когда наконец прекращу ошибаться? Что сделает меня наконец взрослым?
Танья Радэна медленно обернулась. В её зрачках отразился багровый закат и его лицо — взволнованное и исполненное досады.
— Я вышла замуж. У меня двое детей. Думаешь, я чувствую себя взрослой?
Талиан неопределённо пожал плечами и улыбнулся. Ответа он не знал.
— Вот и я думаю так же. Быть взрослым и чувствовать себя им — разные вещи. — Она положила руки ему на плечи и ободряюще их сжала. — Сегодня ты расчистил войску дорогу. До Джотиса теперь один шаг! И, что важно, все остались живы. Это поступок взрослого человека.
— Благодаря ва… тебе, Радэна.
— Не без моей помощи, конечно, но всё-таки благодаря тебе. — Она обворожительно улыбнулась. — Одна бы я душу господина Гимеона не отстояла бы. Не с моим владением мечом.
— Больше всего на свете боюсь потерять ещё кого-нибудь, — признался Талиан чуть погодя. — Знаю, что победа над врагом будет оплачена кровью, и всё равно молю Адризеля, чтобы он отказался от справедливости в пользу милосердия. Понимаю, что так не бывает, но как же хочется, чтобы было.
— Откровенность за откровенность. — Танья Радэна прижалась к нему, пряча лицо в сгибе шеи. — Я могла воскресить Антэра, но предпочла похоронить. Как ни назови, но это убийство. Я думала, что он — причина всех моих бед. Что без него мир чудесным образом преобразится. Наступит счастье, любовь и благодать. Но всё получилось совсем иначе.
Помолчав, она с горечью добавила:
— Только когда Антэра не стало, я осознала, от скольких бед и тревог он меня хранил. Искать ему замену теперь, в Кериане или в тебе — не это ли детская наивность и ребячество?
Талиан ничего не ответил — лишь крепче прижал её к себе. У каждого из них за спиной стояли ошибки. Сотни, тысячи ошибок! И сейчас им овладело преступное облегчение, оттого что грызли и отравляли жизнь они не ему одному.
Танья Радэна произнесла что-то, обдав шею жарким дыханием и щекоткой мурашек, а затем, отстранившись, повторила:
— Наша дружба. Ты правда в неё веришь?
Она замолчала, но Талиан без труда прочёл продолжение в её взгляде: «Разве это возможно?»
— Я верю, что это не ошибка. Что угодно, но только не это.
— Почему?
Талиан запрокинул голову и улыбнулся. Кое-где на небе уже появились звёзды. Взгляд без труда нашёл среди них его тёзку из императорского созвездия — она горела ярче других.
— На душе спокойно, как после трёхчасовой тренировки с мечом. Ничто не кружит голову. Не будоражит сердце. Теперь я готов к встрече с врагом. Я действительно готов.
Он перевёл взгляд на запад, к тонущему в море солнцу — и словно наяву увидел охваченный пожаром город, льющуюся кровь и тысячи убитых тел.
Его там ждали. Знать бы ещё, кто — сестра или смерть?
Глава 17. Корабль
Год 764 со дня основания Морнийской империи,
3 день месяца Сева.
— Одного не понимаю, почему ты просишь об этом меня? — Эвелина отложила в сторону отчёт о распределении зерна и нахмурила брови. — Разве не проще щёлкнуть пальцами вот так, — щёлчок в пустой комнате прозвучал неожиданно громко, — и приказать людям умереть? Зачем столько сложностей? Достать ингредиенты? Сварить зелье? Под видом лекарства опоить людей ядом?
Маджайра не могла посмотреть ей в глаза.
— Молчишь?.. Ну молчи.
Словно утратив к ней интерес, Эвелина плотнее закуталась в одеяло и продолжила перемещать глиняные таблички, исписанные цифрами, из одной стопки в другую.
Ни бумаги, ни деревянной мебели, ни одежды — ничего, что могло бы гореть, у них не осталось, и от вида подруги, которая сидела прямо на полу, завёрнутая в грубую шерстяную ткань, душу съедала гнетущая тоска.