Маджайра прошла сквозь два ряда мраморных колонн и остановилась у котлов. При её приближении разговор стих.
— Нам пора, — позвала Маджайра нетерпеливо. — Насколько хватит силы зелья, никому не известно. Так что идём.
Эвелина обернулась к ней и произнесла со всей возможной мягкостью:
— Я хочу, чтобы ты осталась со мной. Здесь. Сегодня. И мы вместе насладились видом того, как паруса корабля поцелует закат, стоя на вершине башни. Таково моё желание, и ты его исполнишь, — и следом довольно улыбнулась: — Не сможешь не исполнить.
Маджайра знала, что подруга хитрит. Подозревала неладное, но до последнего верила ей. Предательнице! А теперь… смотрела на ласковую, понимающую улыбку и словно заживо горела в огне. Боль была везде: стискивала удавкой горло, рвала из груди сердце, колола, щипала, сводила судорогой мышцы. Ноги подкашивались, и кругом шла голова. Но не это! Не это было самым ужасным!
Маджайра искала в себе злость — ту самую злость, которая ей всегда помогала выжить — и не находила. Рядом с Эвелиной она была не принцессой, а маленькой девочкой, вот-вот готовой расплакаться от обиды, способной лишь молча стоять и смотреть.
И никто ведь за язык не тянул! Сама! Она сама дала это обещание, и, если отступится от него теперь, нэвии растерзают её на месте.
— Суйра благословенная, воинскую хитрость привечающая, позволь девам сим свой облик сменити, — подчиняясь голосу хозяйки, треугольник на груди у Эвелины загорелся робким золотистым сиянием. — Была ты как лань хрупка, что лебедь изящна, с лицом белее луны. Буди теперь, что принцесса наша свирепа и златогрива, взором гневным врагов устрашающа, — слова Эвелины разлетались по огромной зале, и стены вторили ей гулким эхом.
Едва та закончила, как из серебряного треугольника выстрелил пучок тонких золотистых нитей, опутал одну из её подруг, словно сетью, что замерцала и, на мгновение ослепив, ярко вспыхнула — и вот уже на месте девушки Маджайра увидел саму себя. Точную копию.
— А ты мою личину надени. И будьте неразлучны как прежде: под руку выдьте из залы, под руку на корабль взойдите, — закончив колдовать, Эвелина обняла своего двойника и расцеловала в обе щеки на прощание. — Ничего не бойтесь. Всё будет хорошо, и… Счастливого вам пути!
Только когда девушки, вцепившись от волнения друг в дружку, вышли из тронной залы и закрыли за собой массивную дверь, к Маджайре вернулся голос.
— За что ты со мной так? Я ведь тебе верила как себе! Называла подругой!
— Идём за мной, и я расскажу тебе «за что», — ответила Эвелина устало, без улыбки, и первая исчезла в тайном проходе за постаментом, где возвышался императорский трон — настолько была уверена, что Маджайра не взбрыкнёт и последует за ней.
И как бы обидно ни было это признать, предательница всё рассчитала верно.
— Дальше вверх до самого конца, — предупредила Эвелина у лестницы и полезла первой.
Маджайра нащупала холодную металлическую скобу, вбитую в стену, представила, сколько нужно подниматься до смотровой площадки на крыше, и от души прокляла предка. Для мужчины и воина вскарабкаться на девять с половиной этажей, конечно же, не проблема. Не то, что для ослабленной голодом девушки!
Но приступ раздражения быстро сменился упрямой сосредоточенностью.
Ладони потели, и Маджайра всерьёз опасалась, что руки соскользнут со скобы. Или она наступит на подол туники. Или устанет, и пальцы сами разожмутся от слабости. Или случится ещё что-нибудь, отчего она полетит вниз.
Застоявшийся воздух теснил грудь, шершавые от ржавчины скобы цапали ладони, и в руках нарастала предательская дрожь.
Она так зримо представила свою смерть, что на глаза навернулись слёзы.
Наконец над головой разлился свет — это Эвелина, добравшись первой, откинула крышку люка, — и Маджайра приободрилась. Глоток свежего воздуха был подобен благородному рубиновому вину. Он также обжёг горло, окутал тело мурашками и теплом.
Маджайра выбралась на крышу и ненадолго зажмурилась от наслаждения, развернувшись лицом к ветру, что вмиг растрепал волосы, раздул парусом льняную тунику и донёс слабый запах дыма из вражеского лагеря — на вертеле, дразня ноздри ароматами, коптилась кабанья туша.
— Считаешь меня предательницей? — спросила Эвелина, и Маджайра открыла глаза.