Впрочем, посмотрел бы он на того, кто бы смог.
Рыжая оторва стала абсолютно неуправляемой, с тех пор как уверовала, что сами боги предназначили ей спасти родной Кюльхейм от захватчиков.
Тут бы Анлетти, ворча, сказать что-нибудь вроде: «Бесстыдница! Девушке в твои годы надлежит сидеть дома и рожать мужу детей», — только, вот незадача, он сам в «её годы», чтобы сбежать от Гардалара, пересёк пол-империи и два моря и осел в Гердеине, сходу нырнув в пучину дворцовых интриг.
И всё-таки, где он?
Анлетти не помнил, чтобы они проезжали какую-либо деревню. Тем более такую крупную — с тремя улицами домов, храмом и… торговой площадью?
Пустырь, наполовину заросший бурьяном, до боли напоминал именно её.
Только откуда взяться бурьяну к концу месяца Разлива рек в Кюльхейме? Когда в лесу ещё до сих пор не растаял снег?!
К тому же в Кюльхейме никто не строил деревни подобным образом — с храмом, торговой площадью и почтовой станцией. Даже самое крохотное поселение у кюльхеймцев напоминало укреплённый военный лагерь, с обязательным частоколом и дозорными вышками. И строить они предпочитали из дерева, так как оно повсеместно росло рядом, а увиденные Анлетти дома все сплошь были из глины.
Как назло, рядом не оказалось никого! Ни единой живой души!
Анлетти знал о своей тяге к тихим, безлюдным местам. Но сгоревшая и заваленная полусгнившими трупами деревня — не слишком ли это даже для него? Что он мог здесь забыть?
Прислушавшись, Анлетти уловил отдалённый и оттого едва различимый шелест прибоя. Ноги сами понесли его туда.
Может, когда он выйдет к морю, то сориентируется?
До побережья Анлетти добирался, плутая между холмами, а когда те наконец расступились в стороны, обомлел, увидев перед собой необъятное водное пространство.
«Нет!»
— Быть этого не может… — прошептали непослушные губы.
Анлетти помнил море в Кюльхейме. Это был глубоко вдающийся в сушу залив, настолько узкий, что с одного берега легко можно было увидеть противоположный.
Где же он?!
Но стоило повернуть голову вправо, как вопрос отпал сам собой. Вдалеке у самого горизонта, искрящаяся на солнце, как свежий, нетронутый снег, возвышалась громада императорского дворца.
Ноги подвели его, и Анлетти тяжело рухнул на землю.
Он отказывался верить глазам. Этого… этого не могло быть! Не могло! Он же был в Кюльхейме… он же…
Взгляд упал на обручальный перстень — и душа вспыхнула надеждой. Сейчас он свяжется с Талианом, убедится, что их по-прежнему разделяют тысячи миль, и тогда проклятое наваждение спадёт.
Но едва Анлетти подумал о Талиане, как кольцо обожгло палец настоящим жаром — его мальчик находился где-то совсем рядом. А значит…
Всё увиденное правда. Анлетти каким-то образом вернулся в Когрин.
От потрясения у него разболелась голова. Пульс застучал прямо в висках, путая и без того беспорядочные мысли. Но ведь у Анлетти и раньше случались провалы в памяти.
Он так и не смог объяснить Талиану, что целители не убивают. Это противно их природе. Поэтому не мог Анлетти никого убить. Наверняка, его подставили или он стал жертвой злого навета.
И ещё раньше…
Анлетти не помнил, как оказался в военном лагере с умирающим Талианом на руках. На животе у мальчишки открылась не успевшая толком зажить рана, оставленная кинжалом, и ещё какой-то подонок раздробил ему кисть, повредив в ней каждый палец — переломы были совсем свежие.
Столько сил потребовалось, чтобы Талиана тогда исцелить.
Но ведь кто-то эти раны нанёс?
Кто-то, достаточно сведущий в магии разума и могущественный, чтобы взять под контроль каждого солдата из четырёх объединённых армий, и достаточно неуловимый, чтобы исчезнуть затем без единого следа.
А могло ли случиться…
Чтобы этот «кто-то»…
И был тем, кто знал, как именно Анлетти очутился один, без армии и сопровождающих, в Когрине?
Анлетти застыл, неверящим взглядом уставившись на волны, размеренно накатывающие на берег.