Конец дня я провел опять в Публичной библиотеке, где сидел до 11 часов вечера. В колоссальной зале, залитой обычно светом и наполненной большим количеством людей, господствовала гробовая тишина и мрак. Кроме меня, было только два человека. На окнах появились большие черные занавеси. В самой зале кроме трех настольных ламп горел слабый свет на пункте выдачи книг. Было невыносимо тягостно. То страшное, что спустилось на жизнь России, не пощадило и этой залы, этого здания, одного из русских научных центров, с которым связано столько светлых часов и веры во всепобеждающую культуру человечества.
Работать я не смог. Выйдя в коридор, такой же темный и безлюдный, я увидел на выставке новых книг мемуары генерала Брусилова. Попросил их выдать и прочел в тот вечер все относящееся к войне 1914 года. Это было интересно и несколько заняло, но как это казалось далеко и отлично от настоящей действительности.
В ближайшие дни жизнь вошла более или менее в свою колею. Даже в Публичной библиотеке день ото дня стало увеличиваться число посетителей, едва ли не приближаясь к обычному, по крайней мере в дневные часы. Внешний вид города оставался взбудораженным. Этому содействовало многое, от появления пунктов подъема воздушных шаров, в большом числе покрывавших вечером небо Ленинграда, до дежурных ПВХО, стоящих у каждого дома. Во второй половине дня около этих дежурных собирались обычно группы жильцов дома, оживленно дискуссировавших происходящие события.
Дежурства по дому были круглосуточные. Организация и ответственность за них лежали на домовых ячейках ПВХО. Ими были устроены и санитарные уголки. В большинстве домов это ограничилось аптечкой с минимумом необходимых медикаментов. В других же местах было создано даже нечто вроде больничных комнат с двумя-тремя и больше кроватями. Позже, когда бомбардировки Ленинграда начались по-настоящему, во многих убежищах поставили деревянные, грубо сколоченные кровати или просто нары для ночлега женщин с детьми. К дежурству по дому привлекались все жильцы, в первую очередь – не служащие. Из состава жильцов комплектовались также всевозможные комиссии и бригады по проведению ряда других мероприятий, вызванных войной.
Первые дни войны в Ленинграде ознаменовались усердной ловлей населением, преимущественно молодежью, диверсантов. Это приняло характер какой-то болезни. Хватали людей по малейшему подозрению. И хорошо бы еще хватали, но сразу же начинали бить. Особенно отличались уличные мальчишки, которые буквально терзали схваченного «диверсанта». Осталось неизвестным, сколько поймали таким путем действительных шпионов и диверсантов, которых в городе, как пришлось убедиться позже, было много. Зато было известно бесконечное число случаев, когда самых благонадежных людей отколотили ни за что беспощадным образом. Одного бухгалтера на Советском проспекте (быв. Суворовский) задержали, когда он шел в столовую против своей службы. На его счастье, оказался вблизи дворник дома, где находилась последняя. И при заступничестве дворника он успел все-таки получить очень тяжелые удары в грудь. Такой же случай произошел в моем институте, куда случайно зашел какой-то посетитель, вызвавший подозрение у находившихся в смежном флигеле учеников ремесленного училища. Мне вместе с другими сотрудниками едва удалось вырвать несчастного из рук маленьких зверят, какими они были в тот момент.
Все обязанности, вызванные войной, население несло в те первые дни не за страх, а за совесть. Эти обязанности были далеко не легки. Помимо дежурства у домов нужно было вручную издалека транспортировать песок, поднимать его на шестой этаж и засыпать чердаки для предупреждения пожара; в этих же целях красить там специальной краской балки и выносить вниз всевозможный хлам. Для сооружаемых бомбоубежищ нужно было тоже вручную приносить кирпичи и т. д. и т. п. Несмотря на тяжесть подобных работ, женщины, дети, все население работали дружно, быстро, без больших разговоров. Актив старался, разумеется, особенно. Все это являлось одним из доказательств «невиданного политико-морального единства населения», о чем так любили говорить руководители советского правительства. На вопрос о том, что скрывалось за этими проявлениями советского патриотизма, в частности, действительных политических настроениях Ленинградского населения перед войной, я остановлюсь в следующей главе.