В 12 часов дня я проехал в институт, где после обеда состоялся ученый совет. На нем обсуждались обычные текущие вопросы. Общая линия поведения, взятая директором на совете, была обычной. Он осудил поведение сотрудников, совершенно прекративших работу в прошедшие дни. Он говорил о том, что война обязывает еще в большей мере выполнять свои обязанности. Говоря об этих обязанностях, остановился на больном месте многих сотрудников – полном незнании иностранных языков. Предложение директора было, правда, фантастичным: «Восемь часов в институте, три часа на трудовых работах и дома после этого занятия языком». После его выступления я взял слово и высказал сомнение, чтобы после одиннадцатичасового рабочего дня остались силы для занятия языком. Одновременно я указал, что 11 часов работы каждый день не есть неизменное правило, так как изданный приказ говорит о мобилизации и привлечении населения в случаях, вызванных потребностями обороны. Такие случаи могут быть, а могут и не быть. На это мне возразили, что 11-часовой рабочий день есть закон и если не окажется трудовых работ по указанию Райсовета, то сотрудники будут проводить добавочные три часа в самом институте. Мои попытки возражать были пресечены ссылкой на разъяснение закона, полученное из районного комитета партии. Последнее дискуссии не подлежало. Позже мне удалось установить, что ссылка на районный комитет партии являлась ложью. Стабилизация 11-часового рабочего дня была совершена администрацией института, решившей, видимо, что когда же, как не сейчас, показать себя. Разговоры о кавалерии, занимающей города в эпоху танков и авиации, даром, видно, не прошли.
Когда кончился ученый совет и все собрались идти домой, то последовало неожиданное запрещение. На вопрос почему было лаконически сказано: «Партийный секретарь института вызван в районный комитет партии. Он может вернуться с директивами. Вы можете понадобиться». Попытки отдельных лиц получить более четкие разъяснения директор института резко оборвал. Человек вообще приличный, он, как и партийный секретарь, начал явно портиться. У меня появилось невольное чувство: люди спешили разыгрывать «большую роль в больших событиях».
После двухчасового ожидания появился партийный секретарь. Его лицо было несколько загадочным. Пройдя к директору и поговорив с ним минут десять, он вышел и сообщил: «Сейчас все свободны, но завтра должны приходить на работу. Воскресений больше не будет». Каких-либо объяснений ко всему этому также не полагалось.
На следующий день в институте начался обычный рабочий день. Продолжался он недолго. Часа через три было неожиданно сообщено: все мужчины должны идти немедленно «организованным порядком» на ответственное строительство. Директор института едва согласился на то, чтобы уходящие пообедали, разрешив вместо обычных 30 минут только 20. Часть сотрудников, случайно задержавшихся, осталась без обеда, хотя об этом в предвидении рабочего дня следовало бы позаботиться самому директору. Но… игра в большие события была чересчур увлекательна.
Накануне я говорил по телефону с рядом лиц и не имел уже никаких сомнений, что в моем институте начались «местное творчество» и произвол. Через час после нашего ухода, как я узнал в понедельник, там произошло, кстати, следующее. Весь женский персонал, не отправленный на трудовые работы, продолжал сидеть у своих столов в зале научных работников и канцелярских комнатах. Управление института просто забыло о них. Когда же один из партийных помощников директора, проходя случайно по коридору, увидел их работающими, то растерялся и потребовал немедленного ухода. В ответ на восклицания: «Воскресение же рабочий день» – он продолжал усердно выдворять всех из здания. Попыток прямого лишения выходного дня больше не было.
Мой институт принадлежал к числу молодых. Больший процент его основных работников состоял из людей новой формации. Поэтому настроение колонны, отправленной в тот день на строительство, было приподнятым и просто бодрым. Все принималось как «государственная обязанность», иного преломления которой никто себе, по-видимому, не представлял. В самом факте отправления на работу ничего тяжелого еще собственно не было. Люди были здоровы. Движение пешим строем по улицам Ленинграда, руководить которым взялся один сотрудник, бывший командир, забавляло. С веселым смехом и всевозможными прибаутками мы пересекли Невский проспект и двинулись по направлению к Охтинскому мосту.