Увольнение в отпуск и прикрепление в качестве чернорабочего к заводу освободило мне на некоторое время большую часть вечеров в неделю. Рабочий день был все-таки восьмичасовым. Я помню какой-то период времени, когда, вернувшись домой, помывшись и переодевшись, мог пройти к знакомым, просто погулять по городу. Научная работа, конечно, оборвалась. Жизнь была нарушена полностью. В те дни трудно было, правда, найти хоть одну семью в Ленинграде, жизнь которой не была бы нарушена, причем большую роль в этом сыграл закон о трудовой повинности. Нужно быть справедливым и сказать, что мой институт особенно отличался в погоне за числом ударных трудочасов. В других местах было также много бессмысленной растраты человеческих сил, но до такой степени безобразия все-таки не доходили. Часть служащих и рабочих явно сохранила трен жизни, как-то напоминающий предвоенный. Зато управдомы, получившие в свое распоряжение армию домохозяек и детей старшего возраста, старались, разумеется, вовсю. В результате не будет преувеличением сказать, что очень большой процент городского населения грузил, возил, копал… зачастую так же бессмысленно и ненужно.
Глава 7
Народное ополчение
В начале второй недели войны в один из дней переезда института я узнал, что происходит вербовка сотрудников для вновь создающейся Демократической армии по обороне Ленинграда. Вербовка происходила на так называемых добровольных началах и заключалась в получении письменного заявления о желании стать рядовым бойцом указанной армии. Было предложено вступить в нее и мне. Я отказался, заявив, что имею плохое здоровье, исключающее строевую службу; представлять же собой балласт, от которого придется скоро избавиться, не хочу. Это вызвало против меня сильное раздражение. Позже мне было частным образом сказано: «Здоровье никакого значения иметь не может, а важен самый факт добровольного вступления и показа тем самым своего политического лица». Мое «политико-моральное состояние» являлось, конечно, более чем неудачным для предложения стать добровольцем в ряды демократической армии, переименованной дня через два в народное ополчение.
Были еще две причины, побудившие сказать с известным риском категорическое «нет» вместо того, чтобы записаться, а потом уже искать путей избавления, как это сделали очень многие и как это, хоть и горько звучит, приличествует системе советской жизни. Во-первых, выступала невольно деловая точка зрения. Нетрудно было видеть прямой результат комплектования ополчения, основанного на поголовном призыве людей. Это путало мобилизационные планы, исходящие от определенных контингентов, разрядов и категорий военнообязанных. Кроме мобилизационных планов страдала военная промышленность. Ряд квалифицированных рабочих-мастеров, вовлеченных в народное ополчение, оказался оторван от своей работы, будучи заперт в наскоро сооруженные казармы. Военному делу они там тоже не обучались, так как создание армии находилось в периоде организации и не было достаточного количества квалифицированного командного состава. Все это довольно быстро поняли наверху. Большой процент народоармейцев через три-четыре недели бесцельного болтания был возвращен назад, а комплектование ополчения на указанных началах прекратилось совершенно. Результат свелся действительно к тому, как мне говорили: «Надо добровольно вступить и показать политическое лицо…» Вспомнилось все же царское правительство, против которого возведено советскими военными писателями столько обвинений за несообразительность, неповоротливость и т. д. Подобным образом оно не путало мобилизационных планов, рабочих от приготовления вооружения также не отрывало. Последние были с первого дня войны закреплены за военными предприятиями и не подлежали вообще призыву.
Вторая причина отказа была субъективного характера. Для беседы о вступлении в народное ополчение я пошел одним из последних. За время же ожидания мог убедиться, что происходит не добровольное вступление, а прямая запись, облеченная только в форму добровольности. В комнату специально созданной комиссии (директор, партсекретарь и представитель профсоюза) вызывали всех поодиночке, ставя вопрос о вступлении в армию, «организуемую по указанию тов. Сталина». Ответ должен был быть немедленным. Носило это такой характер, что добровольность добровольностью, но отказаться ты, конечно, не можешь. Я не любил и никогда не давал обращаться с собой, как с мальчишкой. Здесь же было похоже именно на последнее. Возмущало и то, что в основе всего этого был неприглядный карьеризм нескольких людей. Вчера они объявили воскресенье нерабочим днем, чего испугались позже сами. Сегодня хотят блеснуть стопроцентным вовлечением работников института в народное ополчение.