Знакомство с условиями работы в других местах показало, что поход нашего отряда был весьма типичен. Никто из отправленных на дистанцию 100 км и больше раньше 15 дней не возвращался, хотя предупреждались только о пяти днях. С начала августа уже о пяти днях не говорят и сами власти. В начале же сентября специальный приказ Жданова и Ворошилова легализует 15-дневный срок работ с последующим двухдневным отпуском.
Значительные неполадки первое время, до начала августа, были везде с продовольствием. О попытках мобилизации «до победного конца» я не слыхал. Не слыхал также и о столь открытом столкновении гражданских и военных властей, причиной чего явился явный произвол последних. В некоторых местах была значительно строже дисциплина. В отряде одного моего знакомого существовал даже «карцер», куда сажали за всякие провинности. Много людей было в гораздо большей опасности, нежели наша группа. Партия моего института, отправленная после нас и работавшая где-то у эстонской границы, вообще едва спаслась от плена, бежав ночью какими-то топями. Таких случаев было немало. Немало было убитых и раненых на трудовых работах.
Большая часть нашей группы отправилась после отдыха снова на трудовые работы. Научных сотрудников, не находящихся в отпуске, вернули к своим прямым обязанностям. Что касается меня, то я был привлечен к работе одного исследовательского института, консультантом которого был ряд лет по совместительству. Это было сделано в порядке «трудовой повинности». По окончании отпуска я должен был вернуться в распоряжение своего основного места работы.
Глава 9
Немцы приближаются
Кончился июль месяц, начался август. Военное положение становилось хуже и хуже. Немцы продвигались вперед, хоть и не так стремительно, как в первые недели войны. Непосредственно на Ленинградском фронте положение принимало явно угрожающий характер. Мне, смеясь, говорили: действуют ваши «осьминские дивизии». Последние, по-видимому, в самом деле, выкопав из земли танки, перешли в наступление, так и не будучи сокрушены советскими войсками. Наступали не только немцы, но и финны. Город наполнялся беженцами. На отдельных улицах можно было видеть деревенские телеги эвакуирующихся или эвакуированных крестьян. Жданов и Ворошилов обратились к населению Ленинграда с воззванием о грозной опасности. У ленинградцев между тем создавалось все больше впечатление полного бессилия Красной армии. Не верили в способности советского генералитета, советскую военную технику, во всю организацию армии и обороны страны. С другой стороны, очень высоко расценивали немецкое военное руководство с его недавним боевым опытом, немецкую технику и организацию. Зная, что подобные настроения, а также неблагополучное политико-моральное состояние характеризуют население всей страны, можно было предполагать, что все это сказывается на боеспособности Красной армии.
В части ленинградского населения циркулировали слухи о происходящей деморализации командного состава гарнизонных частей, стоящих в городе и окрестностях. Причиной указывали все то же катастрофическое положение дел на фронте. Эти слухи принадлежали людям, особенно желавшим прихода немцев, но не только им. Действительно, кое-кто из находившихся в городе командиров пил повышенным образом, не всегда скрывая это от окружающих. Действительно, группа каких-то командиров, собранных для повышения квалификации в Пушкине, пила по недосмотру властей совсем открыто, заявляя: «Все пропало». Однако первое не было общим положением и, во всяком случае, не свидетельствовало об упадке и тем более деморализации, а второе вообще явилось исключением. Как раз в эти дни мне пришлось довольно близко столкнуться с представителями среднего командного состава армии и еще больше слышать о них. Произошло это следующим образом. С началом войны ленинградский Дом Красной армии развернул большую культурно-просветительную работу. Она выразилась не только в систематическом проведении лекций и докладов по отдельным частям и госпиталям, но и в устройстве таковых в самом Доме Красной армии. Лекции читали наиболее квалифицированные военные специалисты. Слушателями же были кроме офицеров представители высшей школы и ИТР, усиленно приглашаемые на данные лекции через областные профсоюзные бюро. Учреждение, к которому я был прикомандирован, находилось еще в каких-то дополнительных отношениях «подшефной» связи с Домом Красной армии. В результате мне пришлось стать его посетителем. Это оказалось гораздо более интересным, чем можно было думать. Некоторые лекции, посвященные текущим вопросам дня, начиная с «причин немецкого наступления», были очень интересны. Интересна была и реакция военной части аудитории (штатские, как правило, молчали), устраивавшей каждый раз если не дискуссию, то хоть небольшое собеседование. Материалы лекций, которые привлекли наибольшее внимание, можно было бы разделить на две части. Первая часть – это краткое, быть может, несколько преувеличенно-бесстрастное изложение «методов и приемов» немецкой армии, явившихся неожиданными для советских фронтовых частей. Вторая часть – это менее сухое, но также спокойное изложение того, что сделано для их преодоления. Весь мой скепсис того времени относительно возможности перестройки Советской армии «на ходу» не давал все же основания говорить о деморализации командного состава. Можно было думать, что посетители лекций являются лучшей частью. Однако такие же сведения характеризовали и остальную массу. Посещение Дома Красной армии кроме лекций дало возможность встретить некоторых знакомых, призванных в ряды армии и оставшихся в Ленинграде. Одним из наиболее интересных лиц являлся молодой доцент, работавший в военкомате. Это был представитель новой интеллигенции, выходец из крестьян, прошедший очень серьезную высшую школу и отбывший военную службу (повинность) в кадровых частях. Он был очень дельным работником в своей области и каким-то не просто беспартийным, а убежденным. Его отличительной чертой являлось большое самолюбие, которое сопровождало и «статус беспартийности». Весь вид этого довольно красивого и внешне подтянутого человека, казалось, говорил: я крестьянин, я оказался в рядах интеллигенции, потому что это нужно государству; я делаю хорошо свое дело, и я не нуждаюсь оплачивать все это вступлением в партию. Последнее никогда не было произнесено прямо, но свидетельствовало из всего образа его действий. Для дирекции своего института он не был приятным сотрудником – много и, главное, умно спорил. Кроме того, его «политическое» лицо оставалось сомнительным, хоть он и происходил из крестьян-бедняков.