На петергофских работах встретились некоторые лица из состава низшего технического персонала моего института, проделавшие вместе со мной Лужский поход. Около месяца мы не виделись. Они были все время на трудовых работах. Я находился вообще в другом месте. Первое, что бросилось в глаза, – перемена их настроений в вопросе о немцах. Прежнего безоговорочного признания немецкого «государственного разума» уже не было. Пришли настороженность и недоверие. «Что же они там в листовках пишут, – говорил тот же кладовщик, – дамочки, не ройте ваши ямочки, так ведь это глупо, читать смешно; или сын Сталина у них в плену, так какое нам дело до сына Сталина; ты скажи, что у нас будет, чего мы должны ждать». Дня через три после этого разговора он отозвал меня в сторону и показал подобранную только что немецкую листовку. Кажется, она имела заглавие: Россия. Если и не имела подобного заглавия, то была посвящена вся, от начала до конца, этой теме. Авторы листовки пытались сыграть на патриотических чувствах и нелюбви к советскому правительству. О данной листовке со мной позже говорили в Ленинграде и кое на кого она произвела впечатление. Что же касается кладовщика, прежде яростного сторонника немцев, то для него это был только очередной «эпизод» войны, большого значения не имеющий. Возможно, тоже, что она была не так написана, чтобы в чем-то убедить.
Вечером 8 сентября мне пришлось видеть первую большую бомбардировку Ленинграда. Стоял хороший ясный день, начавший склоняться к вечеру. Наша группа заканчивала рытье очередного окопа. Появилось и пролетело одно, второе, третье звено немецких самолетов. Это было обычно. Мы продолжали работать. Через некоторое время колоссальное зарево и облака черного дыма стали подниматься в той стороне, где расположен Ленинград. Все бросились на высокий холм, у подножья которого происходили работы. Мне удалось достигнуть его в числе первых. Оттуда была видна отчетливо панорама города, охваченного большими пожарами. Одновременно его бомбардировали немецкие самолеты, по которым безуспешно стреляли советские зенитки. Кроме трудмобилизованных на холм прибежало человек 80–90 моряков из ближайших дотов, среди них было много офицеров. Вся эта толпа людей наблюдала в полном безмолвии разрушение города, бессильная чем-либо помочь. У многих там были близкие, родные, многим был так дорог сам город… Новые и новые немецкие звенья самолетов продолжали в это же время лететь на Ленинград. Когда стемнело, мы должны были вернуться обратно в деревню и расположиться на ночлег. Спать мало кто мог. В темноте хибарки, лежа на полу, все прислушивались и считали пролетающие новые эскадрильи немецких самолетов, думая, куда они могут идти, думая о Ленинграде.