Весь первый период немецких осенних налетов в 1941 году связан с так называемыми ракетчиками. Наблюдая бомбардировку Ленинграда с Петергофских высот, я с удивлением обратил внимание, что из многих частей города летят в воздух разноцветные ракеты. Что это такое, осталось неизвестным. По возвращении же в Ленинград я узнал, что город полон немецких агентов, сигнализирующих во время налетов. Население назвало их ракетчиками. Деятельность ракетчиков оказалась настолько энергичной, что это должны были признать сами власти. «Ленинградская правда» сообщила о немецких пособниках, назвав их, кажется, также ракетчиками. Один раз, дежуря наверху во время налета, я видел нечто просто поразительное: какая-то уверенная рука сигнализировала с крыши дома на Лиговке большим прожектором, посылая вверх целый сноп лучей. Для поимки ракетчиков принимались отчаянные меры. Сколько ночных часов потеряли только ополченские отряды, чтобы схватить кого-то, пустившего ракету невдалеке от их здания. Оцепляли целые кварталы, но, как правило, безуспешно. Говорили, вообще, о большой ловкости и неуловимости всех ракетчиков. Предполагали, что это русские же люди, переброшенные из занятых немцами областей. Жестоко обиженные советской властью, они действовали не «за страх, а за совесть». Что-то об этом писала и «Ленинградская правда». Немецкая армейская разведка хоть таким образом, но сумела пробить непроницаемый занавес Советского государства. Во второй половине октября о ракетчиках уже не было слышно, видимо, переловили.
Кроме воздушных бомбардировок город обстреливался артиллерией. Во второй половине октября наряду с сигналом «воздушной тревоги» ввели сигнал «артиллерийского обстрела». Пытались несколько улучшить положение населения хотя бы предупреждением, по какой стороне улицы более безопасно идти в момент стрельбы. Отличительной чертой артиллерийского обстрела, начинающегося неожиданно, была полная неизвестность опасности. Мать вышла из дома, когда все спокойно, по делу, требующему 10–12 минут, и не вернулась – убита снарядом. В это время оставленные маленькие дети ждут ее возвращения. Молодой человек из соседнего со мной дома встал утром с постели и отошел к противоположной стороне комнаты, чтобы взять полотенце. Это было очень удачно – влетевшее ядро уничтожило постель, оставив его целым. В общежитии студентов, в комнате, занимаемой пятью человеками, двое собрались идти ко мне по какому-то делу. Они еще не успели выйти из здания, как в их комнату влетел снаряд, убивший оставшихся там троих человек. В авиационном бомбоубежище наших знакомых одна старуха случайно задержалась по окончании тревоги. Влетевший каким-то образом артиллерийский снаряд разрушил бомбоубежище, оторвав ей обе ноги. Артиллерийский снаряд попал в баню. Кое-кто был убит, еще больше людей поставлены в тяжелое положение, потому что оказались голыми на улице. Некоторых к тому же ошпарил кипяток из лопнувшей трубы.
Части города, где находились предприятия, обстреливались с особой силой. В середине сентября исключительно тяжелое положение создалось в районе, прилегающем к знаменитому Путиловскому заводу. Сам завод, несмотря на сильный обстрел, должен был работать и работал. Что же касается населения этого района, то его отправили на Петроградскую сторону и в другие части города. Дня два-три можно было наблюдать переезд жителей, которым дали конский и автомобильный транспорт. В это же время во многих домах, расположенных на улицах, по которым происходило движение «эвакуированных», тащили на крыши вручную камни и кирпичи. В создании «второго Мадрида» должны были принять участие не только люди, переведенные на казарменное положение, но и остальное население.
Все мероприятия по обороне города проводились с той настойчивостью и упорством, какие характеризовали всегда правительство. Начавшееся разрушение Ленинграда не остановило заведенный аппарат советской системы жизни. Это подтверждалось не только общими мероприятиями, но и рядом отдельных фактов. Немцы под Ленинградом, каждую минуту могут войти. Вместе с созданием казарменного положения и другими мероприятиями армия пропагандистов рассылается по всем районам, читая лекции на тему «Враг у ворот Ленинграда». Их осторожно спрашивают: «У каких ворот?» Они обычно отвечают: «У каких ворот – военная тайна, но опасность очень большая». Переборщив первые 6–7 дней с военным обучением и забыв опять о «производственной работе», директор института на седьмой день спешно вызывает меня. У нас с ним большие нелады по ряду организационных вопросов. На меня он сердит. Однако приходится это подавить, директор крайне обеспокоен и просит наладить научную работу – «иначе могут быть большие неприятности; совсем запустили, ничего не делаем по плану». В это время было совсем не ясно, удастся ли вообще отстоять город, налеты же и артиллерийский обстрел происходили весь день. Разговор мы начали в его кабинете, а кончили в бомбоубежище. Тем не менее на следующий день все научные работники сидели восемь обычных часов за своими столами. Еще через несколько дней начинаются академические занятия студентов. Для их лучшего проведения часть аудиторий устроена в бомбоубежище – отдельных секторах подвала. Вскоре после этого, поздним вечером, во время марша нашего ополченского отряда по затемненному городу произошел такой случай. Пересекая Старо-Невский проспект, ополченцы, увидев в темноте улицы наезжающий трамвай, разорвали колонну. Это противоречило правилам движения. Колонна должна была проходить, трамвай остановился бы. Начальник колонны, из институтских же работников, позже указывал в своем объяснении, что могли быть несчастья: на улице, кроме трамвая, двигались автомобили. Так это или не так, но в тот момент он обругал всех. Ругаться в Советской армии, в строю, было тогда вещью запрещенной.