Было интересно еще одно. Техник старался всегда показать, что он интеллигентный человек, и избегал непечатных выражений. Старый мастер был известный ругатель. Война как-то изменила данное положение. Довольно откровенные выкрики по поводу того, что может прийти и «конец терпению», мне приходилось слышать в очередях, где в те месяцы я стоял много. И, собственно, не в очередях. Очереди, рассчитывавшие что-то получить, думали только о том, чтобы получить. Хуже было, когда продрогшим, сильно утомленным, стоявшим долгие часы людям сообщали: «Товара нет, ждать бесполезно». Здесь раздавались голоса раздражения. Порой прямые угрозы в адрес правительства, особенно если это происходило под покровом темного ленинградского утра, но иногда и днем. Когда я проходил однажды около 12 часов дня по Большому проспекту Васильевского острова, мне случилось оказаться у какого-то магазина в момент обычного для тех дней сообщения: со склада позвонили – «не привезут», не ждите. Толпа людей, видимо давно ждавших, страшно заволновалась, говоря, что же раньше молчали, почему мучили, зачем заставляли стоять. Тут же выскочил какой-то высокий худой мужчина, отрывисто закричавший резким неприятным голосом: «Ну, коли так идет, так оно и скачать можно». Кого «скачать», было само собой очевидно. Его поддержало несколько женщин, начавших, как говорится, причитать: «Воблы какой, сушеной, и то не припасли. А как бы хорошо поесть ее было. Народ помирать теперь должен, а к войне все 20 лет готовились». Происходили, как мне рассказывали, такие случаи и в других местах. Дальше отдельных выкриков и жалоб дело, однако, не пошло. В середине декабря и они заметно смолкли. Не случилось «бабьего бунта». Ошибочны оказались прогнозы путиловского мастера, свидетеля и участника обеих революций 1917 года: «Все к черту не повалилось, от немцев защитились!» Что же касается ленинградского населения, то оно умирало с исключительной выдержкой, не доставив какой-либо специальной тревоги своему правительству. Психологические предпосылки этой выдержки объясняются все же не только советской системой управления, достоинства которой остаются, разумеется, вне сомнения, но много глубже. Если бы не последнее, то массы людей, ищущих спасения, могли без всякого призыва, стихийно кинуться в один день на ближайших представителей власти, начав с разгрома продовольственных магазинов. Ввести в действие против них близко находящиеся войска фронта было бы опасно. Там также умирали от голода. Уже в октябре месяце грузовые машины, доставлявшие хлеб на фронт и вдоль фронта, сопровождались специальной охраной при двух-трех пулеметах. Иначе было нельзя – нападали голодные красноармейцы. Кроме того, и таких войск было мало. Одни же части НКВД положения не спасли бы и с морем человеческого отчаяния не справились бы. Произошел бы не «бабий», а общий голодный бунт. Однако, как говорят, советскому правительству «на роду счастье написано». Не изменило оно ему и в те тяжелые дни.
Долгие годы после революции советские обыватели при встрече со своими знакомыми спешили спросить: «А что насчет войны, ничего не слышно?» В психологии людей как-то осталось, что правительство, приведенное к власти войной, и расстанется с ней в результате первой серьезной войны. Для подобных заключений были, правда, известные основания. Во время «ежовщины», а может быть еще и перед ней, столь «тенденциозный» вопрос стал слышаться меньше и меньше. Может быть, совсем исчез. Отчасти было опасно, отчасти лицо страны начало сильно меняться; самое же главное, пожалуй, – устали ждать войны и каких-либо изменений. Нападение Германии вызвало опять большие надежды, о чем я говорил уже в главе пятой. Поражения Советской армии заставляли явно задуматься и партийных работников: не сильнее ли все-таки капиталистический мир по сравнению с советским? Часть рядовых коммунистов была, несомненно, рада заключить мир ценой уступок некоторых территорий. При всей строгости партийной дисциплины в разговорах с беспартийными у некоторых из них прорывались слова относительно «непревзойденности» на сегодняшний день немецких армий. В одном учреждении в начале октября произошел при мне вообще интересный случай. Пожилая женщина, мать высокопоставленных детей и довольно крупная коммунистка сама, разговаривая в общей зале научных работников, неожиданно воскликнула: «Все скоро будет хорошо, земли у нас поуменьшится, будет теснее, зато заработаем как… Еще лучше – все наверстаем». Присутствующие с удивлением взглянули на говорившую, но последняя смущена не была. Конечно, она все-таки «сболтнула», не особенно подумав. Уже позже, на Кавказе, я узнал от одного влиятельного академического работника, члена партии, что в кругах специалистов и просто более крупных коммунистов циркулировали в то время слухи: 1) переговоры о мире с Германией идут в Швеции, не прерываясь, почти с первого дня войны; 2) советское правительство склонно, кажется, уступить Правобережную Украину; 3) немцы запрашивают много больше (ввод своих гарнизонов в причерноморские города, политические гарантии от коммунизма и т. д.). Все это было до вступления в войну Америки.