Ленинградцы были уже сильно измучены, на улицах совсем исчезли улыбающиеся лица. Однако результат происшедших событий был исключителен. Партийный состав заговорил о «мудрости Сталина», опрокинувшего планы немецкой молниеносной войны. Старая интеллигенция, не желавшая прихода немцев, говорила о том, что война всегда рождает героев. Старая интеллигенция, желавшая прихода немцев, вспоминала другую старинную формулу – «лучше, чтобы армией ослов командовал лев, чем армией львов осел» – и полагала, что в Советской армии началась замена «ослов львами». Большое число беспринципных людей из всех слоев населения, бывших «роялистами больше, чем сам король», известных в советской жизни как «подхалимы» и отшатнувшихся от власти в июле – ноябре, незамедлительно вернулись назад. В кругу родных и знакомых еще недавно они смущенно говорили о своем заблуждении и даже глубоко разбитой вере. После известий из Москвы – не смущенно, а, как всегда, развязно, везде, где только можно, они спешили повествовать о «мудрости Сталина, способной предвидеть все и преодолеть все».
Широкие круги населения также сделали свои выводы. Прежние предположения о гибели Советского государства при столкновении с капиталистическим миром были разбиты вдребезги. В борьбе с немцами Советская армия оказалась способной наступать, чему раньше не верили. Что же касается капиталистического мира, то Англия и США, экономически более могущественные, чем Германия, не только не борются с советским правительством, а выступают еще в качестве его прямых союзников. Объявление США войны Германии произошло, как известно, в том же декабре месяце.
Деться было некуда, от советского правительства не уйти. Больше того, единственной возможностью для личного спасения при создавшихся условиях являлись только военные успехи советского правительства. За несколько дней до благоприятных известий из Москвы войска генерала Мерецкова выбили немцев из занятого ими Тихвина, что давало надежду на освобождение Северной железной дороги, установление прямой связи с Вологдой и подвоз продовольствия. Прочувствовано это было как следует все же после сведений о «генеральном успехе» и возникновении веры в общую способность наступления советских войск. Люди потянулись туда, на восток, где совсем недалеко, за Мгой, в Волховских лесах, в трудно проходимых болотах, казалось, гремели спасительные выстрелы, и советские войска пробивались на выручку Ленинграду. «Прорвут, надо думать, восточные кольца немцев, подвезут продовольствие», – говорил мастер, устроивший на дворе диспут. Сам он, бедняга, ходил к этому времени уже с большим трудом. «Всегда советская система остается советской системой, – говорил с искренней горечью один интеллигент, ждавший немцев и начавший умирать от голода. – С трудом узнали, что командует Мерецков, почему они не сообщают имен военачальников? Это же достойные люди. Выбить в рукопашную в такие морозы немцев…» Соответствующие настроения были и в очередях. Там продолжали стоять, надеясь получить что-то сегодня, а завтра, может быть, больше, чем сегодня… И как-то пережить, напрягая все свои силы. Положение населения между тем не улучшалось, а ухудшалось. Но делать было нечего.
Начало повышенной смертности следует отнести к концу октября 1941 года. Две группы населения явились первой жертвой осады Ленинграда: 1) беженцы из пригородов; 2) больные, заболевшие, пострадавшие от бомбардировок и артиллерийского обстрела, подорванные трудовыми работами и всевозможными ночными дежурствами. Беженцы из пригородов, большую часть которых не смогли эвакуировать, оказались в особенно тяжелом положении. Первое время, до окружения города и введения ограниченного продовольственного рациона, о них заботились, поместив в специальные пункты, какими явились здания пустых школ и тому подобные помещения. Основной массе спать приходилось, разумеется, на полу, но все получали какое-то питание. В начале сентября это питание кончается. Помещения же эвакуационных пунктов, не обеспеченные топливом, настолько промерзают с наступлением первых холодов, что становятся мало пригодными для жилья. Для большого количества беженцев, прибывших в конце августа – начале сентября, не нашлось места и в таких помещениях. Их просто распихивали куда попало. Были случаи, что их устраивали в кухнях больших коммунальных квартир: таким образом, люди оказались без всяких продовольственных запасов, без жилищ, без топлива и в положении, когда вскипятить воду и то представляло проблему. Они потеряли все свое имущество. Многие не смогли захватить самых необходимых вещей: белье, обувь. Некоторые были без зимних пальто. Между тем какие-либо специальные выдачи лицам, оставшимся без носильных и других вещей по причине эвакуации или тех же бомбардировок, отсутствовали. Купить что-либо было также невозможно, да и не было денег. В результате беженцы начали умирать одними из первых. Проходя в начале ноября по Разъезжей улице, я увидел перед подъездом большого дома очень основательную телегу, запряженную сильными битюгами. Два здоровых ломовых извозчика в каких-то специальных фартуках и в больших кожаных рукавицах выносили и клали на нее трупы умерших людей. Всего они положили 5 или 6 человек, завернутых в старые одеяла или просто пальто. Проходившие мимо две молодые женщины, по-видимому, из «передовых», пыхнув папироской, как бы небрежно, а может быть, и в самом деле небрежно, заметили: «Война на то и есть война». Когда телега отъехала, я спросил дежурившую у ворот дворничиху: «Кто эти люди?» «Какие-то беженцы, родимый, – ответила она, – отдали им пустую квартиру после эвакуированных, да заболели, вишь, все померли». Говорить, что за болезнью, от которой «померли», скрывается просто голод, в те дни еще не начали. По мнению докторов нашей районной поликлиники, большая часть так называемых эвакуированных должна была умереть в середине декабря 1941 года. Другой группой людей, погибших еще до общего вымирания города, явились подорванные трудовыми работами, ночными дежурствами, пострадавшие во время бомбардировки города и т. д. Часть из них умерла от таких болезней, как воспаление легких; часть просто от истощения, не выдержав голода. В составе этих людей был большой процент лиц интеллигентного труда. Лично мне известны три довольно крупных академических работника, которые, вернувшись крайне истощенными с рытья окопов, не смогли восстановить свои силы и умерли в конце октября.