Смерть беженцев и людей, надорвавшихся в летние месяцы, означала некое начало, но еще не самое вымирание города. К большей части их, а может быть, и ко всем, приходили врачи поликлиник. В качестве причины смерти, как правило, указывалась какая-нибудь обычная болезнь. Административные власти обладали достаточными средствами, чтобы принять похороны на себя в случае отсутствия родных, которые должны об этом позаботиться.
Если одиночные телеги с трупами на улицах Ленинграда не свидетельствовали о прямом вымирании, то они являлись для населения прямым memento mori. Этому содействовали и общие донельзя ухудшившиеся условия жизни и то, что разворот событий, которые могли бы принести изменение, начал принимать явно затяжной характер. Мне вспоминается один из дней конца октября – начала ноября. В продовольственных магазинах ничего не было, даже очереди не стояли. Воспользовавшись этим, власти решили перестроить систему выдачи продуктов. Хлеб, как и раньше, можно было получать во всех магазинах. Продовольственные карточки на другие продукты нужно было прикрепить к какому-нибудь определенному магазину. В указанное число население города ходило по магазинам и прикрепляло свои карточки. В полутемных и просто темных помещениях, где, кроме соли, выставленной на полках, ничего не было, господствовала какая-то подчеркнутая тишина. В быстро проходящих очередях порой обменивались соображениями почему-то вполголоса, куда лучше прикреплять – в старый большой «Гастроном», где все налажено, или в маленький, вновь открытый магазин, где меньше прикрепленных и потому легче будет получать продукты. На улицах среди людей, идущих из одного магазина в другой, можно было слышать эти же разговоры, видеть эту же сосредоточенность. Мне вспомнилась Страстная пятница старого Петербурга. Точно так же массы людей ходили прикладываться к плащанице и говорили между собой, в какой церкви это лучше сделать. Но тогда должно было последовать Воскресение и большой праздник. Теперь – неотвратимая гибель и только гибель.
Вымирание населения началось с конца ноября. Его внешним признаком в жизни города явилось появление на улицах всевозможных салазок, преимущественно детских финских санок, с трупами. Как правило, связывалось вместе двое санок, что давало достаточную длину. Позже везли зачастую только на одних санках, особенно если они были подлиннее. Сами трупы обертывали в простыни, в одеяла, в половики, в какие-то мешки и всевозможное рубище. День ото дня количество подобных санок стало появляться все больше: одно время (конец декабря – начало января) такие санки тянулись непрерывными вереницами на магистральных улицах. Ленинград в те дни был занесен снегом. Его никто не убирал. Движение по этим улицам являлось нелегким делом. Транспорт покойников создал, однако на магистральных линиях, как, например, Гороховой, по которой я проходил каждый день, своеобразные трассы. По ним движение санок могло происходить быстро и беспрепятственно. Появление первых санок с трупами людей, умерших от голода, опрокинуло все мои представления, жившие во мне с ранних детских лет, когда я впервые увидел похороны. С умершим человеком всегда связывалось что-то большое – катафалк, гроб…