— Подарите мне его, умоляю вас! — сказал он, совершенно потеряв голову от взгляда на обожаемые черты.
— Вы сходите с ума, кавалер Урбен, сказал с внезапным достоинством собеседник. — Слыхали ли вы когда-нибудь, чтобы брат дарил портрет своей сестры человеку постороннему?
— Морис, — ласково сказал Урбен, — заговори со мной подобным тоном кто другой, даже мой брат Анри, я потребовал бы от него удовлетворения. Но вы до такой степени временами напоминаете мне Валентину, что я не могу сразиться с вами, мне всё бы казалось, что я угрожаю ударом шпаги ей самой. Итак, я ограничусь тем, что скажу вам: брат не дарит портрета сестры постороннему, когда отдаёт его жениху молодой девушки.
— Позвольте вам напомнить, что я не Эдип, — возразил торговец, — а вы со мной толкуете языком сфинкса.
— Означает это то, Морис, что я не могу винить Анри, если он погубил себя из-за вашей сестры: чувство не менее сильное повергло бы и меня в бездну.
— Вы любите мою сестру и полагаете, что и она вас любит?
— Я уверен в её любви! Валентина созналась мне в ней.
— Она немного поторопилась... с первого раза?
— О, в своей невинности она сама не понимала, какого рода чувство питала ко мне. Она не сумела бы и дать ему настоящего имени, это наивное дитя! Я сам всё угадал.
— Слава богу и за то.
— Морис, я убеждён, что она согласится отдать мне свою руку, если вы сегодня сообщите ей о моём предложении, которое я делаю вам как представителю вашего отца, неспособного по болезненному своему состоянию решить судьбу дочери.
— Предложение несколько поспешно... однако с согласием графа де Трема всё может устроиться по вашему желанию.
— Послушайте, — начал Урбен, воодушевляясь всё более и более, — так как вы не решаетесь отдать мне эту драгоценность, то сыграемте партию. Если выиграете вы, то кинжал, который так вас прельщает, принадлежит вам, а вы одолжите мне ваш на время, если же останусь победителем я, то медальон мой.
«Всё равно главное — не сам этот кинжал, — заключил он мысленно, — а то, как он будет подан вдове Гислейн и даме в Брюсселе».
— Пожалуй! — вскричал мнимый Морис. — Вы истинный дворянин, и если выиграете портрет Валентины, то будете охранять его как святыню от нечестивых взоров... Взяв всё в соображение, я принимаю предложенную партию. Итак, моя ставка — медальон с цепочкой, а ваша — кинжал.
— Какую игру избираете вы?
— Ломбер, я его лучше знаю.
— Я предпочёл бы гальбик: карты занимают больше времени, чем кости.
Сигнал о тушении огня разогнал уже всех посетителей «Большого бокала». Наши два игрока остались почти с глазу на глаз, так как мэтр Рубен давно вернулся к своему прилавку и, отослав всех слуг, по-видимому сладко спал, уткнувшись носом в выручку.
Кавалер де Трем не стал его будить, чтобы велеть подать карты. Он сам достал их из ящика, находившегося позади спящего ключника. Спустя десять минуть партия была в самом разгаре. У кавалера Урбена занимался дух, на лбу его партнёра выступил лёгкий пот. В младшем де Треме пробудился прежний страстный игрок, и новая страсть придавала прежней ещё большую силу вследствие драгоценной ставки, которую он имел в виду. Морис выиграл первый ход. Лицо его прояснилось. Черты Урбена судорожно передёрнулись. Но реванш оказался в его пользу.
Игроки были одинаковой силы и вскоре оправились от первых неудач. Оба с напряжённым вниманием изучали карты, обдумывая свои ходы, как будто речь шла о плане решительного сражения. Слышен был один шелест карт при ходах и взятках. Но спустя немного времени счастье стало изменять владельцу медальона. Он становился бледен и наконец с отчаянием схватился левой рукой за свои длинные чёрные волосы.
— Вы проиграли! — вскричал Урбен, придвигая к себе обеими руками кинжал и медальон, лежавшие на столе справа и слева от него.
— Урбен! — вскричал в сильном волнении побеждённый, швырнув свои карты. — Любезный Урбен, дайте мне отыграться. Я предлагаю вам мой стилет и всё золото, которое находится в моём кошельке, за ваш выигрыш.
— Не имей я другого средства для спасения жизни, я сказал бы нет.
Несчастный игрок сунул правую руку за камзол и продолжал, стараясь улыбнуться:
— Это ваше право, и я должен покориться. Предлагаю тост в честь вашей победы! — и он протянул левую руку к полному стакану Урбена; но при этом движении он задел рукавом за лампу, стоявшую между ними, и опрокинул её.
— Мы отличились оба, — сказал де Трем, смеясь. — Я чуть не сломал кончик своего кинжала, вы же теперь оставили нас в потёмках.
И он проворно встал, чтобы зажечь потушенную лампу у догоравшего ночника, который стоял на прилавке и разливал мерцающий слабый свет.