Пока он стоял спиной к своему товарищу, тот вынул из-за пазухи голубой флакончик и вылил, что в нём заключалось в один из стаканов. Когда же поручик вернулся к своему месту, на лице мнимого купца не было заметно никакой перемены, мимолётная краска только пробежала по его лицу.
— Итак, выпьем на прощанье! — сказал он, однако, не совсем спокойным голосом.
— Любезный Морис, я никогда не пробую двух раз кряду этих сильных напитков, — ответил ученик строгого графа Робера.
Его собеседник побледнел, как полотно, и судорожно сжал рукоятку своего кинжала.
— Но если брат Валентины хочет выпить за успех моей любви, то я готов ответить на этот тост, — продолжал Урбен, взяв в руку стакан, в который вылито было содержимое голубого флакончика.
— Идёт! За здоровье сестры... и за ваше! — сказал товарищ, втянув в себя воздух, как человек, который чуть было не задохнулся.
Они выпили: один — едва половину своего стакана, а другой — в честь царицы своего сердца осушил его до дна.
— Как горько это вино! — сказал Урбен. — Впрочем, я в нём не знаю толку, по непривычке пить. Но если оно горько для вкуса, то взамен сладко для сердца, так как я пил за здоровье Валентины.
Мнимый купец стоял уже подле Рубена, которого он расталкивал, говоря:
— Скорее! Мою лошадь. Я отдал её вашему конюху когда приехал... Велите оседлать и Лошадь этого доброго малого, который прожил у вас четыре дня.
— Творец небесный! — прошептал ключник, красное лицо которого сделалось зеленовато-бледным. — Вы отравили его?
Мэтр Рубен спал только одним глазом, а потому заметил как из голубого флакона что-то было вылито в стакан.
— Молчи!.. Да ступай сказать дому Грело, чтобы он меня ждал.
Рубен вышел из приёмной с крайней поспешностью и перекрестился у двери, бормоча:
— Это злой дух! Сам черт в двух видах! Отступись от меня, сатана!
Урбен сидел на скамье, склонив голову.
— Вставайте! Вставайте! — повторял ему загадочный путешественник. — Наших лошадей выводят со двора, они уже ждут нас перед дверью.
— Да, нам надо расстаться, — ответил слабым голосом кавалер де Трем. — Обнимемся по-братски на прощанье!.. Но когда он хотел встать, под ним подкосились ноги, и он тяжело упал назад на скамью.
— Какая странная слабость! — прошептал он. — Никогда я не испытывал подобного изнеможения, а я отдыхал здесь целых...
Он не смог договорить, им вдруг овладело какое-то мысленное оцепенение. Но спустя минуту сознание к нему вернулось, зато физическое онемение значительно увеличилось.
— Что со мною? — прошептал он с ужасом. — Всё моё тело становится тяжело, как свинец... мысли разбегаются!.. Воды... воды! Морис, облейте мне голову!
Тот оставался неподвижен.
Сверхъестественным усилием воли Урбен переломил на минуту летаргию, которая овладевала им.
— А! — закричал он вдруг пронзительным голосом. — Я знаю, что у меня есть силы исполнить мой долг!
Он встал, выпрямился, но вдруг задрожал всем телом и рухнул к ногам виновника своего страшного положения.
— Морис! — закричал он с отчаянием. — Морис!.. Я погиб!.. Я слишком был счастлив... Несчастье поражает меня, как неумолимый завистник... Вся кровь прихлынула мне к сердцу... чтобы прилить к голове... и помутить мысли... нет сомнения, это удар!.. А поручение, возложенное на меня, всё погибнет, я сгублю и братьев моих, и их друзей!
— Заменил же я Анри, и вам могу оказать подобную услугу, — холодно сказал Лагравер или его двойник.
— Да, вы счастливы во всём! — продолжал задыхающимся голосом младший де Трем. — Поезжайте в Лот... ферма вдовы Гислейн... кинжал, поданный рукояткою вперёд... Потом... в Брюссель! Благодарю... и моё «прости» Валентине...
Страшная борьба с летаргией, поражавшей онемением все жизненные силы, отразилась на его лице, которое судорожно подёргивалось, но вскоре глаза его закрылись, лицо сделалось безжизненным и всё тело окоченело, как труп.
— Спи, воображая, что умер, тщеславный безумец! — сказал злой гений, который наслаждался этим страшным подобием предсмертных мук. — Лучше было бы для тебя спать вечным сном, чем проснуться покрытым позором, который я тебе готовлю.
Он нагнулся к бесчувственному телу и, раскрыв камзол, вынул из-за пояса кинжал.
— Не какой-нибудь кинжал, но твой кинжал будет служить условным знаком. Само небо, очевидно, покровительствует дочери мучеников!
Валентина произнесла ещё шёпотом несколько слов, но в ту минуту, когда выходила из таверны, бросила ещё последний взгляд на бедного Урбена.