— Постой минутку! — остановил Рюскадор ключника Рубена, когда тот собирался выйти за вином. — Позволь тебя проводить, мой любезный. Осторожность — мать безопасности!
Он действительно пошёл за Рубеном в смежную комнату, где опускающаяся дверь служила входом в погреб.
— Ого, — заметил Бозон, — стоит снять этот крюк, и пол разверзнется под ногами, как западня.
Рюскадор, вернувшись с двумя бутылками, поставил их на стол и шпагой указал Грело на скамью против себя.
— Пей, эпикурейский поросёнок, — приказал он капуцину, который дотащился до указанного ему места. — Сознавайся во всех твоих проступках против нашего принца и де Тремов. Но в особенности говори без пропусков и без изменения, всё, что знаешь о проклятом малом в зелёном колете и всей его подручной сволочи. Говори тотчас, кто он, или я тебя зарежу!
Грозная шпага свистнула у самого уха дома Грело, прежде чем была положена на стол подле бутылок. Дрожа всем телом, толстый капуцин поднёс к губам стакан, наполненный свирепым провансальцем. Но едва он успел попробовать вино, как выплюнул его с ужасом. Он весь позеленел, глаза его выкатились, как два шара, и волосы стали дыбом на голове. Ему дали не старый портвейн, а обыкновенный люнель, вино, имевшее свойство придавать ему наивность робкой девушки.
— Вино откровенности! — пробормотал он, так растерявшись от обманутой надежды, что не замечал даже, как высказывается вслух.
— Рогами всех чертей! Пей и говори тотчас! — заревел Поликсен вне себя от идиотической неподвижности капуцина. Он схватил стакан и насильно поднёс его ко рту дома Грело, а пока устрашённый приор осушал горькую чашу до дна, сокольничий отрубил своею шпагой целый угол скамьи, на которой сидел.
— Ну! — крикнул Рюскадор.
— У меня ещё не совсем поворачивается язык, — возразил капуцин, дрожа всем телом.
— Выпей ещё стакан!
Грело повиновался с таким видом, будто принимал яд. Воображению его представлялась грозная необходимость высказать всю правду. Убеждение это так овладело им, что он тщетно силился отыскать в своей голове какую-нибудь уловку, чтобы скрыть истину, а эти бесполезные усилия длили его молчание. Тогда Бозон разразился, как вулкан.
— Ты смеёшься надо мной, проклятая бестия! — закричал он в исступлении. — Не хочешь говорить, так я заставлю тебя мычать, подлая тварь! — и он приставил ему конец своей шпаги к животу.
С пронзительным криком капуцин так быстро откинулся назад, что свалился на пол и увлёк с собой и скамью, и стол. Бутылка, оставшаяся ещё не раскупоренной, разбилась, и Грело, обезумев от страха, вообразил, что плавает в своей крови.
— Ах, Рюскадор, — застонал он жалобно, — ты убил человека, который любил тебя! Я умираю... но я должен перед смертью загладить моё вероломство... поищи в моём кармане, на сердце... я не имею сил вынуть бумагу, которая всё тебе пояснит... Урбен де Трем заперт в мансарде... О, вино откровенности... и мои последние минуты ручаются тебе в моей правдивости.
Поликсен кинулся на него, как на зверя, с которого хотят содрать кожу. Он разорвал скорее, чем расстегнул камзол трактирщика и вынул записку Валентины к Лаграверу.
Для отважного сокольничего узнать все контрмеры, противопоставленные заговору, было то же, что найти способ уничтожить их вместе с орудиями враждебной партии. В одно мгновение в его пылком и находчивом уме возник готовый план, который должен был нанести громовой удар всем хитрым соображениям Валентины де Нанкрей. Во-первых, возвратить свободу Урбену и послать его предостеречь полковника Робера. Во-вторых, убедить графа послать отряд своих солдат, назначенный для прикрытия королевы-матери и герцогини Маргариты, именно на то место Галльской дороги, которое указано было Морису. А в-третьих, остаться самому в таверне «Большой бокал» для того, чтобы захватить Лагравера с доверенным лицом, посланным Ришелье к маршалу де Брезе.
Тогда заговор оставался в прежних условиях успеха. Главнокомандующий продолжал бы своё передвижение к — к Госсели и там примкнул бы к авангарду графа Суассонского. Вторжение во Францию с войском, во главе которого были бы брат и мать короля, состоялось бы по предначертанному плану. Ришелье, хотя и предупреждённый, мог бы противопоставить ему только своих мушкетёров и, быть может, королевскую стражу: всё не более одного солдата против двадцати, так как вследствие войны в Бельгии, в Вальтеллине, в Италии и на Рейнских границах все войска были вне пределов Франции.
Во время непродолжительных размышлений маркиза, Ферран и Бенони подпаивали капуцина, удивлённого тем, что он ещё не умер.