— Да здравствует Гастон I, король Франции и Наварры! — подхватили самые пылкие, и вслед за тем воздух огласился потрясающими криками:
— Да здравствует граф де Трем! Жить и умереть за него!
В полночь все палатки были сняты, обоз готов, полк в строю и господа дю Трамбле, Беврон и Лагравер заперты в арестантской карете. Пока центральная группа войска де Брезе направлялась, по всему вероятию, из Огена к Вавру, его арьергард вместо того, чтобы идти на Оген, отступал к лесу Сеньер-Изаак. Он достиг его в час пополуночи, такое пылкое усердие сумел внушить людям полковник.
Граф де Трем расположился в доме лесничего выжидать прибытия своих братьев с принцессами. Ему также необходимо было получить известие от Рюскадора, прежде чем он направится на Госсели, отстоящего на пять лье, и куда уже, вероятно, поспел авангард графа Суассонского.
Вернёмся к Валентине и Морису, которых мы оставили скачущими от Голля в Нивелль на одной лошади. Её отчаянный аллюр усыпал искрами тёмную дорогу.
После продолжительного молчания молодой человек сказал Валентине, которая кинжалом колола лошадь, чтобы гнать её ещё скорее.
— Жаль, нет у нас крыльев! Если кардинал ещё не будет захвачен Рюскадором, когда мы приедем и если нам удастся его освободить, всё ещё может быть спасено!.. С тем, однако, условием, если Жюссак поспел вовремя в главную квартиру де Брезе, чтобы обойти мятежников.
— Но если Ришелье захвачен в плен, то всё погибло! — ответила Валентина. — Они скорее пожертвуют жизнью, чем согласятся на выкуп ценой жизни кардинала, если даже маршал и успеет окружить их полк перед тем, как он примкнёт к войску Графа Суассонского. О, проклятый провансалец! Кто мог нас выдать ему?
— Без сомнения, дом Грело, так как вы ему поручили вашу записку ко мне.
— Мне не оставалось другого средства. Впрочем, не измена, а какой-то роковой приговор судьбы победил меня... Проклятие! Сыновья Каина ускользнут от меня! Но, — прибавила она, — мне остаётся дочь!
Она почувствовала, как сердце её спутника забилось у самого её плеча.
— Не бойтесь, — продолжала она со злою насмешкой. — Мы, вероятно, побеждены, и Камилле де Трем стоит назвать себя, чтобы сокольничий Гастона Орлеанского с торжеством отвёз её к братьям.
— Камилла мне обещала никому не открывать своего имени до утра, — сказал Лагравер с отчаянием, — вот почему я дрожу за неё. Это благородное существо; она не назовёт себя этим разбойникам, если они отыщут её в таверне «Большой бокал». Поспешим! Священной для вас памятью вашей матери заклинаю вас поспешить!
— Пожалуй, постараемся приехать вовремя! — вскричала Валентина. — Но в том или другом случае Камилла всё же была увезена из монастыря прекрасным кавалером, с которым путешествовала день и ночь! Этого факта, сообщённого её братьям, достаточно, чтобы они считали её опозоренной в глазах света. С их адской надменностью мнимый позор убьёт их так же, как могла бы поразить действительность.
— Этого-то я и добивалась... в этом, по крайней мере, ты будешь отмщена, Сабина, мученица и жена мученика!
Слова Валентины открыли Морису глаза на роль, которую она заставила его играть с пансионеркой визитандинок и которую он до тех пор не мог уяснить себе. Им овладел неудержимый порыв ярости и отчаяния. Он занёс руки на этого воплощённого духа мести, который увлекал его за собой, как демон увлекает проданную душу. Он готов был сбросить это чудовище злобы на пустынную дорогу и раздавить его под ногами лошади. Внезапное видение возникло перед его внутренним взором: он увидел умерщвлённых Рене и Сабину, видел бедную сироту, обагрённую их кровью, видел, как его отец проклинал убийцу, и опустил руки, готовые поразить неумолимую мстительницу.