Кости покатились по столу. Глаза всех присутствующих жадно устремились на них. Граф Робер бросил на них взгляд, исполненный тоски.
— Три единицы! — вскричал он.
Глубокая радость озарила его бледное лицо. Число это, самое маленькое из всех, равносильно было смертному приговору.
Робер собрал кости, положил их в стакан и подал Валентине, тогда как правую руку протянул к пистолету, лежавшему перед ним. Между тем молодая девушка, казалось, ещё пересчитывала кости, исчезнувшие со стола. Она впала в какое-то необъяснимое оцепенение. Её неподвижный взор не поднимался. На суровом лице, бледном, как мрамор, выступил пот.
— Возьмите и выиграйте, — сказал ей старший де Трем с кротостью. — Не мстите более невинным сыновьям за преступление отца. Бросьте эти кости, выиграйте... и простите... как я прощаю вам!
Вложив ей в руку стакан, он направил пистолета на себя. С минуту она простояла в мучительной нерешимости, дрожа от волнения, но роковой стакан, казалось, жёг ей пальцы, и она внезапно бросила его вместе с костями за окно.
— Я проиграла! — вскричала она.
Хриплое рыдание без слёз вырвалось из её груди. Однако она повторила:
— Я проиграла... или, вернее, я отказываюсь от мести. Отец мой, который был праведником, отверг бы меня, как преступницу, если бы я принесла ему в жертву другого праведника!
— Мадемуазель де Нанкрей, — сказал Робер голосом кротким, но твёрдым, — по моему убеждению, вы выиграли, и по нашему торжественному условию я тотчас должен был уплатить вам ваш выигрыш моею смертью. Вы хотите даровать мне жизнь, но принять её от вас, воплощённого духа мести, было бы недостойным меня, и все имели бы право презирать меня за такую низость. Но чтобы угрызения совести не терзали вас при виде моего трупа, я не лишу себя жизни вследствие моего проигрыша, а потому, что моя слава честного и благородного человека уничтожена вместе с этим догорающим костром.
Он указал за окно на тлеющие ещё остатки хвороста, зажжённого Валентиной. С криком ужаса она бросилась к графу Роберу и вырвала у него пистолет, который он подносил ко лбу.
— Милосердием Божьим, памятью моей матери, невинной страдалицы, — вскричала она надрывающимся голосом, — заклинаю вас... подождите одну секунду, только одну секунду! Я всё могу исправить. В вашу очередь, сжальтесь, сжальтесь надо мною!.. Не убивайте себя!
Слова эти вырывались с таким страданием из растерзанной души, что у Робера недостало мужества оттолкнуть умоляющую. Он медленно склонил голову на грудь и пошатнулся, как человек, которому внезапно нанесли смертельную рану.
Тогда Валентина де Нанкрей с отчаянием на лице и с диким взором подошла к столу, на котором стояла дорожная чернильница и разбросаны были листы бумаги. Быстро набросав несколько строк, она подписалась и подала бумагу графу Роберу, сказав слабым голосом:
— Читайте!
«Я зажгла сигнал, который должен выл служить призывом графу Суассонскому, с целью отмстить кардиналу Ришелье и Роберу де Трему. Я настоящая виновница всех проступков, приписанных полковнику и его братьям Анри и Урбену... Я мстила им за преступление их отца против моего... и теперь они невинные жертвы, а я палач.
Валентина де Нанкрей».
Когда граф Робер прочитал вслух этот обвинительный акт, две слезы, выкатившиеся из его глаз, упали на лоб, белый, как алебастр, той, которую он боготворил и которой был любим.
Подавленная страшной борьбой противоречивых чувств, она почти лежала на столе и тщетно силилась ещё раз гордо поднять голову, Валентина невольно склоняла её опять, разбитая душевно и телесно.
Анри и Урбен подошли к старшему брату.
— Граф, — сказал поручик с холодной иронией в голосе, — вы, кажется, забыли о вашей сестре!
Слова эти заставили вздрогнуть Валентину, а на Робера произвели действие электрического сотрясения.
— Ришелье ехал вместе с Камиллой и Морисом, — вскричала она с живостью, — хотя они и не видели его, кардинал постоянно наблюдал за ними и может свидетельствовать о непорочности их любви!
— Если он ещё жив! — сказал Робер, бледнея.
— Впрочем, он не мог быть покровителем Камиллы с той минуты, когда был захвачен в Нивелле, — продолжал поручик Урбен с горечью.
Полковник выбежал уже на лестницу и кричал:
— Рюскадор! Рюскадор!
При этом имени мёртвое лицо Мориса оживилось. Сжав губы, он заскрежетал зубами. Две молнии сверкнули из глаз, устремлённых на дверь.
Раздались поспешные шаги, и граф Робер вернулся в комнату вместе с Рюскадором. Но едва успел последний переступить через порог, как существо, наделённое гибкостью и стальными мускулами тигра, одним прыжком проскользнуло между тремя братьями де Тремами, сильно оттолкнув их, и с яростью бросилось на Бозона, который не устоял против страшного нападения. Но у Поликсена мускулы также были стальные. Хотя и застигнутый врасплох, он обнял противника своими длинными руками и увлёк его в своём падении. Они покатились на пол, схватившись и стараясь задушить друг друга.