— Это невозможно, монсеньор! В ваш дворец я вхожу через соседний дом, где таверна Ренара. Всякому известно, что мне часто надо промачивать себе горло, а коридор таверны примыкает к потайной галерее, ведущей в ваш кабинет, и известно об этом только некоторым из самых преданных ваших слуг. Кроме того, всякий знает, что я имею повод быть вами недоволен за отнятый у меня приорат.
— Видно, тяжёлый опыт кой-чему научил этого ветреника, после того как он стольких из своих друзей по собственной глупости выдал в когти орла, — глухо сказал Ришелье. — Но меня он не проведёт. Я отчасти угадываю его проделки, хотя не могу их ещё проследить. Де Тремы принадлежат к корпусу, который будет угрожать Брюсселю. В этом городе находятся королева-мать и Маргарита Лотарингская, с которой я тщетно старался развести Гастона. Там, в Брюсселе, он и надеется устроить мою гибель. Ах, если бы мне удалось привлечь на свою сторону какого-нибудь друга этих де Тремов, который пользовался бы их полным доверием... или только частью их доверия! С моею проницательностью я отгадал бы остальное. Скажите-ка, дом Грело, в двух письмах полковника к сестре не было ли упомянуто о каком-нибудь друге?
— Ни о ком более, монсеньор, как о прежней пансионерке монастыря визитандинок, любимой подруге девицы де Трем. Все три брата поручали ей передать любезности.
— Быть может, страстишка какая-нибудь... впрочем, и того нет, когда они любезничают втроём. Только бы мне открыть какую-нибудь сердечную привязанность этого непроницаемого Робера, и она послужила бы мне орудием, чтобы выведать то, что мне необходимо знать... Как зовут эту подругу сестры?
— Граф Робер называет её просто «твоя прелестная шалунья», не упоминает о том, где она живёт, и выражает от своего имени и от имени братьев желание познакомиться с нею лично.
— Я ошибся: это учтивость, а не любовь. Путеводная нить ещё ускользает от меня. Отчего не могу я отсечь эту паутину топором! — вспыхнул Ришелье.
— Ваше высокопреосвященство, изволите ли приказать мне ещё что-нибудь? — спросил дом Грело, испуганный тоном своего грозного собеседника, которого сильно раздражала таинственность заговора.
— Что вы так вдруг заторопились? — сердито сказал министр. — Если вы намерены гнаться за обещанными приоратами, то, предупреждаю вас, вы взяли не ту дорогу. Бордосское худо на вас подействовало сегодня. Вы не доставили мне ни одного полезного сведения. К будущей аудиенции прошу найти кого-нибудь преданного мне, кто бы мог отправиться в армию, и сблизиться с которым бы то ни было из братьев де Трем или не показывайтесь мне на глаза.
— Ваше высокопреосвященство требует невозможного от своего ничтожного слуги! — жалобно завопил капуцин, приведённый в отчаяние.
— Да разве эти люди неуязвимы? Неужели во всех трёх нет добродетели или порока, посредством которого можно было бы вкрасться в их доверие? Имеете ли вы по крайней мере понятие о преобладающей наклонности каждого из них?
— Некоторое понятие имею, монсеньор.
— Какая же у графа Робера?
— Женщины; но он ищет идеал.
— А у капитана Анри?
— Вино; но он не болтлив.
— А у поручика Урбена?
— Игра; но он щедр.
— Много надо ловкости, чтобы вызвать вспышку этих страстей, при свете которых я, быть может, усмотрел бы истину!
Сказав это, кардинал подпёр свой костлявый лоб исхудалыми руками и впал в такую глубокую задумчивость, что совершенно забыл о доме Грело, который ждал позволения уйти.
Два мелодичных удара, поколебавшие дверной колокольчик на пороге кабинета, заставили Ришелье быстро поднять голову.
— Я запретил меня беспокоить, разве только в случае крайней необходимости, — сказал он гневно. — Что там, Витре?
При этом вопросе дверь немного растворилась и в ней показался человек с бледным лицом и весь в чёрном; несколько десятков лет позднее он вполне мог бы служить образцом Лорана в «Тартюфе».
— Монсеньор, — сказал смиренно любимый придверник кардинала, — какой-то молодой кавалер требует, чтобы я немедленно подал вам эту записку. Так как на конверте знак, известный только приближённым вашего высокопреосвященства, то я счёл своим долгом исполнить его требование.
Он передал запечатанный конверт дому Грело; тот в свою очередь подал его кардиналу. Возрастающее удивление отразилось на лице Ришелье, пока он пробегал глазами это письмо.
Между тем Витре, высунувшись на половину из-за двери, ждал, что решит его господин.
— Ты, видно, ослеп, — вдруг сказал Ришелье, — этого письма тебе не мог отдать молодой человек.