— Тайного полномочия, которое мне достаточно будет предъявить главнокомандующим или обер-аудиторам, когда мне нужна будет их помощь или покровительство.
— Гито, капитан моей стражи, с которым я пошлю вам карету, отдаст вам все бумаги с большой суммой денег.
Молодой послушник сделал невольный жест отвращения.
— Когда успех увенчает ваше предприятие, честь Нанкреев будет восстановлена, а запрет снят с имений, им принадлежащих, — медленно произнёс кардинал. — Тогда вы возвратите эти деньги казне, если они так тяготят вашу гордость.
— Благодарю, монсеньор, — возразил послушник откланиваясь.
Министр удержал его за руку. Рука эта была маленькая, белая, почти женская.
— Вы не просили у меня конвоя, — продолжал Ришелье, — вам надо быть под защитой по крайней мере до тех пор, пока вы не достигнете главной квартиры маршала де Брезе. Достаточно ли для вас четырёх моих мушкетёров, переодетых лакеями?
— Мне не нужно конвоя, монсеньор.
Ришелье удивился.
— Всякого рода свита может только повредить моей цели. Через сестру их де Тремам, без сомнения, известна ограниченность моих средств, которые не позволяют мне держать слуг. Я скромным беглецом явлюсь моим врагам. Всё должно быть правдоподобно.
— Так согласитесь, по крайней мере, чтобы мои мушкетёры проводили вас до Динана или только до границы.
— Нет, — возразил послушник и в глазах его сверкнула молния. — Граф Филипп один совершил своё злодеяние, и я погублю его потомство лишь собственными силами.
— Неужели вам нельзя взять в дорогу хотя бы одного спутника?
— Норбер поедет со мною. Старик хилый, дряхлый, ум которого часто бывает помрачён, он может служить мне только нравственной охраной — его седины оградят моё доброе имя.
— А каким способом уведомите вы меня о том, что откроете там в Бельгии? Где найдёте вы посланника усердного, храброго и неподкупного?
— Он найден и уже действует.
— Как может он действовать, когда вы только сегодня получили возможность достигнуть вашей цели?
— Монсеньор, на другой день после моего первого визита к Камилле де Трем я написала этому преданному помощнику, единственному, которого я хочу и должна принять, потому что в жилах его течёт кровь Нанкреев. Я заранее была уверена, что достигну того, чего добилась теперь.
— Что же вы ему написали?
— В силу торжественной клятвы, данной им мне, я требовала, чтобы он бросил немедля всякую другую службу и служил мне одной; чтобы он тотчас собрал доходы, какие только можно будет, с имения отца, отчасти принадлежащего и мне, и на вырученные деньги подготовил для меня способы действия в Люттихе и Брабанте. Он повиновался, он, наверное, исполнит, несмотря ни на какие препятствия, всё, что я от него требовала. Для него нет ничего невозможного.
— Как зовут этого гомерического героя?
— Он носит одно имя со мною, монсеньор. Его зовут Морис де Лагравер.
Должно быть, Ришелье по тону ответа угадал соображения своего странного агента. Весь план его тайного замысла, вероятно, показался ему смелым и умным, потому что он бросил на него взгляд, исполненный искреннего удивления.
— Идите же туда, куда влечёт вас судьба, — заключил министр, — и Господь да оградит вас!
Послушник хотел поцеловать у него руку, но Ришелье сам поднёс его нежные пальчики к своим губам.
Спустя пять минут Валентина де Нанкрей в своём костюме послушника выходила из кардинальского дворца через проход таверны Ренара. Повернув в улицу Сент-Оноре, она машинально заметила какого-то человека громадного роста и с рыжими волосами, который не мог справиться с кречетом.
Хищная птица, раздражённая донельзя тем, что так долго остаётся без удобной для себя жёрдочки, вскарабкалась на голову Рюскадора, всё ещё караулившего послушника на своей тумбе. При этом кречет сбросил на землю высокую шляпу сокольничьего, украшенную зелёными перьями, и вцепился в его спутанные волосы так крепко, что все усилия Бозона снять проклятую птицу с её странного насеста оставались тщетными.
Увидав, что послушник, за которым он намеревался следить, быстро прошёл мимо него, Поликсен решил закончить борьбу героическим подвигом. Он поднял свою шляпу и нахлобучил её себе на голову до самых бровей, накрыв вместе с тем и беспокойную птицу. Никогда ещё маркиз де Рюскадор не бывал так стремительно и настойчиво чесан, как своим пленником, который раздухарился не на шутку в своей войлочной тюрьме. Для прохожих, не посвящённых в тайну, судорожно подергивающаяся и подпрыгивающая шляпа представляла прелюбопытнейшее зрелище.