«Доказательства тому, — думал провансалец, — посещение Камиллы де Трем для того, чтобы всё у неё выведать, затем это обличительное пребывание в кардинальском дворце и, наконец, сей стремительный отъезд в Бельгию».
Более часа карета катилась вдоль тёмной дороги. Било полночь на колокольне Гонесса, до которого оставалось ещё с полмили. Местность была пустынна. Взобравшись на довольно крутую гору, лошади двигались почти шагом.
Но подъём закончился и внезапно всё переменилось. Лошади вдруг встрепенулись, встали на дыбы и подались назад. Задремавший было Бозон выронил шпагу. Карета опять рванулась вперёд и со страшным грохотом вильнула куда-то в бок. Провансалец так и повалился с запяток. Кони ржали и метались. Что их напугало? Бозон подхватил клинок, и в ту же самую минуту сильный удар совершенно ослепил его, мириады искр посыпались из глаз. От жгучей боли Рюскадор выпустил из руки шпагу и прижал кулаки к глазам в полной уверенности, что навек лишился зрения. Пока он таким образом топтался на одном месте, кучер, заметив какого-то человека на дороге и сообразив, чего можно ожидать от подобной встречи в такое время и в таком месте, погнал лошадей, которые поскакали во весь опор. Когда же Бозон мог наконец раскрыть глаза, фонари кареты виднелись уже вдали и глухой стук колёс удалялся всё дальше и дальше.
Тогда только он понял, чему был обязан своею неудачей. Шутку эту сыграл с ним всё тот же кречет. Сидя у него на плече, несносная птица испугалась внезапного движения Бозона, когда он сверзился с запяток. Она распустила свои могучие крылья, полоснув хозяина по глазам всеми перьями.
Это уже превышало меру. В своём бешенстве сокольничий забыл про соколиную охоту, забыл и про дорогую цену слишком хорошо выученной птицы. Между тем кречет, оправившись от испуга, подлетел опять к Поликсену, который в темноте протягивал ему кулак. Кулак опустился на голову птицы с тяжестью палицы.
Со стоном ужаса убийца бежал от издыхающего кречета, быть может, лучшего из всех дрессированных кречетов. Он пустился во весь дух за каретою, фонари которой едва теплились во тьме, и через четверть часа был в Гонессе. Но те, за кем он гнался, потребовали там только четвёртую лошадь и продолжали свой путь, чтобы сменить лошадей не раньше Даммартена, в девяти лье от Парижа.
— Остреберта! — вскричал Поликсен, когда мог, наконец, перевести дух после своего отчаянного бега, и взглянул на содержательницу почты, которая сообщила ему эти подробности.
— Мой Поликсен! — вскричала в свою очередь женщина колоссального роста, откинув со лба его пряди волос, растрёпанных ветром и закрывавших почти всё лицо. — Я сразу сказала себе, что только мой Бозон имеет столь молодцеватый вид. Но твой голос, что ты сделал со своим прелестным голосом, мой бесценный?
— Охрип, пока бежал. Но не о том сейчас речь. Мне нужна лошадь, восхитительная вдовушка. За лошадь я предлагаю руку и сердце.
Непостоянный Поликсен около месяца не показывался у вдовы Мондрагон, а тем временем она успела выпросить себе место содержательницы почты. Этому-то обстоятельству сокольничий и был обязан счастливой встрече, которая давала ему возможность наполнить свой пустой кошелёк и продолжать погоню за кардиналистами на резвой лошади.
Со всякими мелочами он потерял около получаса, куда вошли и все необходимые распоряжения. Но бывшая барышница уже не полагалась на словесные обещания Бозона. Она считала надёжными только письменные удостоверения.
Итак, понадобилось составить и подписать законный акт, в силу которого вдова Мондрагон вступала в полное владение провансальским сокрушителем сердец, между тем как он с постыдным вероломством размышлял о нарушении этого торжественного акта путём банального возврата занятых денег и взятой на прокат лошади.
Несмотря на то, что Рюскадор немилосердно гнал скакуна, он прибыл в Даммартен только на рассвете.
— Десять минут назад карета, запряжённая свежими лошадьми, поехала по дороге к Виллер-Коттре, — закричал ему почтальон, стоявший у станции.
Тогда Рюскадором овладело какое-то неистовство. Врождённая наклонность страстного охотника слилась с решимостью верно служить своему господину. Он дал себе честное слово во что бы то ни стало догнать зелёный колет (как он называл Валентину) не оттого только, что считал его обладателя слугой Ришелье, но и потому, что тот уже казался ему чем-то вроде зверя, издевающегося над устроенной на него охотой.