Бесспорно, это был черноволосый послушник ордена капуцинов, превратившийся потом в молодого кавалера в зелёном колете, но теперь черты его показались маркизу более резко обозначенными, сложение его плотнее и вид мужественнее.
Рюскадор, заметив эту перемену, не имел, однако, времени ей удивляться. Не говоря ни слова, незнакомец быстро напал на него, как скоро они съехались на расстоянии десяти шагов. Бозон был отличный боец; при первом нападении противника он сломал кончик его шпаги. Но тот, сильно дёрнув своего жеребца, поднял его на дыбы и сверху нанёс такой жестокий удар по голове провансальского маркиза, что тот, ошеломлённый и с раскроенным черепом, слетел с лошади. Падая и не совсем ещё лишившись чувств, он услышал отдалённый стук колёс; стук этот постепенно приближался и вскоре на дороге показалась карета, скакавшая во весь опор. Опасаясь быть раздавленным, Рюскадор собрал свои последние силы, и когда приподнялся, чтобы броситься в ров, потухающим взором узнал жёлтую карету. В ней по-прежнему сидел старик с белыми волосами, а возле него белокурая девушка, разительно походившая на его победителя.
Тут кровь хлынула потоком из раны провансальца и он потерял сознание.
Глава XIII
КРУПНАЯ РАЗМОЛВКА
ы поясним читателю таинственную подмену, которая так удивила и совершенно сбила с толку Поликсена де Рюскадора, сражённого почти смертельно на дороге от Динана к Фоссу.
Когда Валентина де Нанкрей вошла с Норбером в гостиницу «Люттихский Герб», она тотчас спросила хозяина, не остановился ли у него молодой кавалер, одетый одинаково с нею.
— Несколько часов назад мне был задан подобный же вопрос, — заметил хозяин. — На мой отрицательный ответ молодой кавалер спросил себе комнату. Вероятно, он вас и ждёт.
Спустя пять минут Валентина и старый Норбер входили в комнату, занимаемую Морисом в гостинице «Люттихский Герб» и окно которой находилось над самой вывеской.
Молодой Лагравер походил на свою кузину как будто ещё более чем тогда, когда мы в первый раз видели его с нею вместе. С тех пор как Валентина предалась душою и телом своим мстительным замыслам, черты её приняли тот отпечаток непоколебимой твёрдости, которым отличалось лицо её товарища детства. Она так же, как и он, носила волосы длинные и прямые и благодаря косметическим средством превращала их по желанию из белокурых в чёрные, как смоль. Словом, Валентина и Морис походят друг на друга, как близнецы. Но мужчина сохранял, однако, над женщиной неуловимый оттенок превосходства (нравственного или физического, в том заключалась загадка), который поразил сокольничьего при встрече с незнакомым ему противником.
Что касается Норбера, то мы находим его ещё дряхлее, ещё страннее, чем он был с месяц тому назад в Лаграверском замке. Мысли старика блуждают далеко от внешнего мира, он остаётся совершенно бесстрастным ко всему, что происходит вокруг него, и ласки своего сына принимает с каким-то недоумением. Он устремляет дикий взор попеременно, то на Валентину, то на Мориса, столь похожих друг на друга. Очевидно, он их смешивает между собою в своей помутившейся памяти и не может дать себе отчёта, с кем из них он ехал из Парижа.
Заметив жалкое положение отца, молодой Лагравер бросил на Валентину взгляд, болезненное выражение которого было равносильно упрёку.
Она потупила свой гордый взор, её матовый цвет лица принял оттенок ещё более бледный, но то был лишь мимолётный упадок духа.
— Тот, в глазах которого совершилось злодеяние, тот, кто хотел скрыть его от меня, — сказала она, — тот должен быть и свидетелем наказания. Осуждён он на это не мною, а приговором рока. Какое право имел он скрывать от дочери кровавую могилу её родителей, утаивать от неё, какой гнусной рукою она вырыта и кто покрыл позором имя Нанкреев?
— Я вас не обвиняю, Валентина, — мрачно возразил Морис, — я читал рукопись незаконного потомка Нанкреев, которую вы положили у моего изголовья в ночь перед вашим тайным отъездом из Лаграверокого замка. Когда наутро я узнал, что вы уехали и увезли с собою больного старика, я понял, что вы готовите страшный эпилог к этому печальному рассказу. Но я надеялся, что моего слепого повиновения вашей воле достаточно будет для вас... я считал мою безграничную преданность искуплением единственной вины бедного старца — слишком нежной к вам любви, чтобы решиться передать вам наследство ненависти и мести.
Веки Валентины слегка дрогнули, как будто от непрошеной слёзы, но тотчас опять взор её принял обычный блеск.