Здание аббатства с узкими окнами, снабжёнными железными решётками, выходило воротами коваными железом на конец улицы неподалёку от въезда в город со стороны Динана. Два начальника караула расположились в домике привратника, стоявшем против самого аббатства по другую сторону улицы. В окошечко с разбитыми стёклами они могли наблюдать и за монастырём и за своими солдатами, составлявшими группу около тридцати человек вокруг огня, разведённого из старых досок в сухом рву. В безлунную ночь, холодную и сырую, пылающий костёр был двойным утешением.
Двое часовых с мушкетами на плечах стояли неподвижно по обеим сторонам плотно запертых ворот монастыря канонисс. Солдаты, стоявшие у огня, курили, извергая дым подобно Везувию, и поглощали подобно сыпучему песку крепкое пиво из огромного, вскрытого с одного края бочонка.
Сидя за столом, два офицера молча играли в кости и пили вино. Тот, который был постарше или, вернее, моложе, чем его товарищ, принадлежал к усердным поклонникам Вакха; это было очевидно из того, как он осушал свой стакан, тогда как его собрат едва прикасался губами к своему.
С улицы солдаты могли видеть, что происходило в домике с обвалившейся дверью, освещённом внутри красноватым светом горящего факела. Взоры их переходили от этого довольно однообразного зрелища к фасаду монастыря, за решетчатыми окнами которого они при свете пылающего костра по временам могли приметить минутное появление бледных лиц. Смотря по тому, куда они обращали глаза, на монастырь или на своих начальников, взор их загорался или потухал. Смотря по тому, как глаза их сверкали или помрачались, разговор их становился более или менее оживлённым.
Эти бродяги с всклокоченными волосами и бородою, с тёмно-красною кожею, и оборванные, ничего не имели общего с солдатами, кроме мушкета и сабли. Они представляли странную и пёструю картину с их цыганскими костюмами, состоявшими по большей части из разрозненных вещей, добытых кражей или грабежом. Один из них упорно смотрел на жилище канонисс, передавая соседу шлем, похищенный из какого-то хранилища доспехов четырнадцатого века и служивший им кубком.
— Гм! — проворчал он наконец. — Проклятое ремесло для лисицы — стеречь кур! Не так ли, Ломи-Железо?
Сосед его Ломи-Железо, богатырского сложения, хватил в эту минуту залпом добрую пинту пива. С движением досады он нахлобучил себе до самых бровей поярковую шляпу с широкими полями, отнятую у намюрского угольщика и украшенную пучком перьев с балдахина.
— Чёрт бы побрал такое ремесло, — ответил он. — Ох, не будь у нас такого полковника, вот была бы потеха!
— Одним махом бы все решётки и запоры вон, — продолжал красный толстяк по прозвищу Пыл. — А этих канонисс по лестницам, да по кельям; вот, должно быть, женщины!
— Не говоря о том, что они богаты, как покойник Крез, — подхватил четвёртый, бывший учитель, который под перевязью солдата и теперь ещё носил истасканный стихарь.
— Ты думаешь, Магистр?
— Капелла залита золотом и серебром!
— А затворницы круглы, как огурчики, и белы, как молоко! — заметил, облизываясь, тот, которого зоркий глаз следил за мгновенными появлениями фигур у окон монастыря.