Граф сделался почти так же бледен, как несчастный, который припал к его ногам. У молчаливого Урбена вырвался болезненный крик удивления.
— Я гнусный подлец! — вскричал Анри прерывистым голосом человека в бреду. — Я уговорил Мориса исполнить возложенное на меня поручение вместе со своим.
— Безумный! — вскричал граф вне себя от негодования.
— Не теряйте времени на заслуженные мною проклятия, — продолжал с лихорадочным жаром майор. — Убейте меня тотчас, только бы мне исчезнуть навсегда с лица земли. Кинжал этот уже предупредил бы ваш приговор, если бы тело моё могло не быть узнанным.
— Объяснись, несчастный! — со строгой укоризной сказал полковник, сильная рука которого вырвала у брата кинжал так легко, как будто он обезоружил ребёнка.
— Когда я сбежал с лестницы, домоправитель предупредил меня, что сбиры обер-аудитора маршала де Брезе стерегут все выходы. Они ждут только своего начальника, чтобы отыскать здесь и арестовать виконта де Трема.
— Обер-аудитор здесь в нашем лагере?! Кто же его призвал?! — вскричал Урбен.
— Теперь я понимаю, — сказал Робер со стоическим спокойствием, под которым скрывалось жестокое душевное страдание. — По приказанию маршала, вашего и моего начальника, вы должны быть в настоящую минуту близ Маастрихта. Даже труп ваш, найденный здесь, был бы явной уликою вашей измены долгу службы и чести. Ваш позор падёт на моего брата и на меня... и целая ветвь родословного древа де Тремов покроется бесчестием.
Анри ломал себе руки, глухие стоны и рыдания вырывались из его стеснённой груди.
— Какому подлому страху, какому постыдному безумию позволил ты увлечь себя? — продолжал граф голосом, дрожащим от гнева. — Но и сам я зачем тайно отклонил этого безумца от исполнения долга, возложенного на него маршалом? — говорил как бы сам себе граф Робер, и чувство глубокого отчаяния отразилось на его лице. — Я первый приказал ему изменить долгу службы! Я первый сделал его дезертиром в силу военного устава! Я виновнее его!
— Робер, — вмешался кавалер Урбен, — наша измена имела целью избавление Франции. Не смешивайте её с обыкновенной изменой.
— Брат, — вскричал Анри с болезненным усилием, — безумство, которое заставило меня вернуться сюда из Нивелля, не допустило бы меня ехать и в Маастрихт! Не упрекайте себя ни в чём.
Суровое лицо полковника смягчилось, взор его блеснул слезой. Он хотел пожать руку бедному и великодушному брату, но не успел этого сделать, как вдруг глухой говор и шум шагов послышались на дворе.
— Обер-аудитор и его сбиры! — вскричал майор, похолодев от ужаса. — Отчего не могу я руками разобрать эти мраморные плиты и похоронить себя под ними заживо? Брат, отдайте мне мой кинжал... Я не могу скрыться, так пусть по крайней мере он избавит меня от сознания моего позора.
— Что бы ни случилось, я тебе приказываю жить! — произнёс граф Робер торжественно.
Анри испустил глухой стон и опустился в изнеможении в кресло.
Валентина де Нанкрей молча следила за этою сценой и упивалась ею с ненасытной жадностью. Она торжествовала в душе. Между тем Норбер с каждым разом, как повторялось имя де Тремов, казалось, понимал яснее всё, что происходило вокруг него. Он постепенно выходил из оцепенения, которое сковало все его члены, жизнь возвращалась в бесчувственный труп. Когда Анри со стоном опустился в кресло, старец приложил руку к груди, как будто почувствовал в ней глухую боль. Потом он медленно дошёл до несчастного и коснулся своим костлявым пальцем его головы.
Все присутствующие, даже Валентина, онемели от изумления. Виконт вскочил с судорожным движением при виде этого призрака, ледяное прикосновение которого заставило его поднять голову.
— Пойдёмте, — произнёс Норбер глухим, гробовым голосом. Потом, проходя мимо Валентины, он сказал ей: — Господь часто превращает меня в бессильное существо, лишённое сознания, но иногда даёт мне способность всё видеть и всё понимать!
Майор шёл за ним, повинуясь безотчётному влиянию. Они приблизились к окну на противоположной стене.
— Нажмите здесь, — сказал старик Лагравер, указывая Анри на шляпку большого медного гвоздя, которым приколочено было внизу одно из полотнищ шёлковых обоев.