— Останьтесь, — сказал Робер. — Ваша дружба с Камиллой включает вас, так сказать, в нашу семью.
Несмотря на это приглашение, Валентина продолжала идти к двери.
— Ради бога, не уходите! — вскричал в свою очередь Урбен умоляющим голосом.
Она остановилась, как будто бы в смущении, и потом тихо подошла к Норберу и села у его ног.
«О, как она слушает его!» — подумал граф, приложив руку к сердцу, которое болезненно сжалось.
Но это была лишь минутная слабость. Он тотчас продолжал уже спокойно, обращаясь к младшему брату:
— Ты уедешь из Брена, почти в одно время со мной, переодетый ремесленником.
— Я тайком должен выйти отсюда?
— Нет. Я сейчас заставлю обер-аудитора одобрить твой отъезд. Но какие бы я при нём ни отдавал тебе приказания, ты их исполнять не должен. Сделай только то, в чём мы условимся теперь.
— Я слушаю.
— Ты отправишься в Нивелль и остановишься в таверне «Большой бокал». Там этот несчастный Анри условился выжидать Мориса, если бы роковой случай не заставил его попасться в руки к дю Трамбле.
— И он ждал бы там не напрасно, — вмешалась Валентина с робкой гордостью. — Морис, наверное, исполнит и его поручение и своё. Данное слово для него свято. Он идёт к своей цели неуклонно и непоколебимо, как судьба.
— Я на это и полагаюсь, посылая Урбена в Нивелль, — ответил полковник. — Надо, чтобы ты или я, — продолжал он, обращаясь к брату, — смогли удостовериться в верной доставке Рюскадору моей депеши. Итак ты выждешь Лагравера в таверне «Большой бокал» до того дня, когда мой полк выступит в поход.
— Но Морису теперь следует сперва быть в Динане, а потом в Маастрихте, — заметил Урбен. — Ему придётся проехать лишних двадцать лье против того, что вы назначили ему, но он может вернуться в Нивелль к сроку.
— В смелых заговорах надо иногда полагаться на счастливый случай, — сказал граф Роберт. — Итак Урбен, если Лагравер не вернётся к полуночи за сутки перед выступлением, то, не дожидаясь его, ты отправишься в деревню Лоте, которая в двух лье от Брюсселя. На рассвете ты войдёшь в первую ферму по Тубизской дороге. Она принадлежит вдове Гислейн Шендель. Фермерша найдёт способ провести тебя в столицу Брабанта, где представит даме, которая сообщит тебе подробные инструкции.
Валентина слушала с напряжённым вниманием, делая вид, будто исключительно занята отцом, оледеневшие руки которого согревала в своих. Однако граф Робер говорил чрезвычайно темно и не давал никаких пояснений. Недавняя измена второго брата побуждала его к крайней осторожности.
— Кстати, — продолжал граф, — так как ты будешь одет поселянином, то не сможешь иметь при себе шпаги. Возьми на всякий случай кинжал, его легко скрыть под одеждой. Мой длиннее твоего и лучшего закала, потому я тебе его и отдам. Вдове Гислейн ты его покажешь, взяв не за рукоятку а за остриё. То же сделаешь и при встрече с дамой в Брюсселе. Они тогда будут знать, зачем ты явился, и доверятся тебе, как мне самому.
Он вынул свой кинжал, на рукоятке которого был вырезан фамильный герб де Тремов, и подал его Урбену, который взамен отдал ему свой.
— Ещё одно только слово, — сказал Робер, — пусть пример слабоумного Анри послужит тебе уроком. Будь твёрд и осторожен. Старайся не показываться в Нивелле и не выходи из своей комнаты до прибытия Лагравера. Никто не должен знать тебя там под твоим настоящим именем. Если против моего ожидания маршал де Брезе не задержит меня в Огене, я постараюсь с тобой увидеться или по крайней мере известить тебя письменно, прежде чем ты отправишься в Брюссель. Но едва ли можно на это рассчитывать. Расставаясь теперь со мной, ты должен готовиться к тому, что будешь лишён моего совета в последнюю минуту, самую трудную и самую опасную, но которая и принесёт тебе более всего славы, если ты будешь иметь успех.
— И смерть в случае неудачи, не так ли?! — вскричала Валентина де Нанкрей, как будто слова эти вырвались у неё невольно; и на лице её выражалось сильное волнение.
— Однако... — прошептал Робер, болезненно поражённый этим вмешательством.
— Ах, выслушайте меня, граф, — перебила она его с мнимым участием, — вы сами сказали сейчас, что я почти принадлежу к вашему семейству. Итак, я убеждена в душе, что сестра ваша Камилла восстала бы, подобно мне, против вашего гибельного честолюбия, которое поочерёдно увлекает в бездну ваших братьев.
С минуту Робер стоял как поражённый громом. Та, которую он спас, которою восхищался, которую уже любил, бросала ему прямо в лицо оскорбительный укор, в его поступках и, вероятно, за Урбена!