— Боже мой! — прошептал он надрывающимся голосом, — разве вы полагаете, что я не рискую жизнью столько же, если не больше их, в опасном предприятии, для которого требует их содействия тот, кому я служу? Неужели вы полагаете, — продолжал он, воодушевляясь, — что не втяни я, хотя и против воли, в заговор, за который отвечать хочу один, моего брата, которому угрожает военный суд, сам я не вложил бы ему в руку кинжал, чтобы спасти от бесчестия и его, и наше имя? Я честолюбив! Увы, я только слишком предан общему благу и успеху нашего дела!
— А несмотря на это вы безжалостно жертвуете вашими близкими для мрачных замыслов, — сказала она с живостью. — Погубив майора Анри, вы вольны губить себя самого! Вы уже в тех летах, когда умирают для политической утопии. Но пощадите, ради бога, вашего младшего брата! Сжальтесь над ним! Он ещё слишком молод для того, чтобы жертвовать без сожаления чувствами пылкого и молодого сердца ради мрачных замыслов вашего ума.
«Как она любит его! Как презирает меня!» — думал граф Робер терзаемый невыносимой тоской.
«Как он страдает!» — думала Валентина.
«Она меня любит! Она любит!» — повторял внутренний голос в душе упоенного Урбена.
— Вы колеблетесь! — продолжала Валентина умоляющим голосом. — Вы сдадитесь на мои просьбы! Вы удержите Урбена на краю кровавой бездны!.. Не сетуйте на мою настойчивость, граф! Ваша сестра столько говорила мне про кавалера Урбена, что мне кажется, будто я знаю его больше вас всех. Подобно мне, он едва ещё вышел из детства. Я вижу в нём душу, сродственную моей. Если бы погиб он, лучшая часть моего существа была бы смертельно поражена... Спасите его! Спасите меня!
И делая вид, будто теперь только заметила, какое признание высказала в своей мольбе, она стала на колени возле отца и скрыла лицо на груди старика, который оставался бесстрастным свидетелем этой комедии.
— Урбен, — сказал граф серьёзным голосом, — откажись от дела, которое я тебе доверил... Господь внушит мне способ заменить тебя.
Но уклониться от опасности было в глазах Урбена подлой трусостью. А кроме того, ещё и отказаться от деятельного участия в заговоре, для которого он поклялся жертвовать жизнью, было постыдной изменой.
— Великодушная подруга моей дорогой Камиллы лишила бы меня своего уважения, если бы увидела во мне труса и изменника, — сказал он с твёрдостью. — Я совершенно добровольно принимаю участие в планах главы нашего рода. Я не принимаю подлого уклонения, которое он мне предлагает.
Валентина де Нанкрей уже стала опасаться, что зашла слишком далеко в сильном желании терзать графа и тем самым помешать успеху задуманного ею страшного замысла против кавалера Урбена. Её вздох облегчения оба брата приписали сдержанному чувству горя.
— Благодарю вас! — вскричал поручик де Трем с увлечением, — благодарю за ваше трогательное ко мне участие. Я докажу вам, что его достоин. Не опасайтесь за мою жизнь. Если вы цените её, то ваше желание сохранить её будет для меня невидимым и неодолимым щитом. Я вернусь победителем!
Мерные шаги раздались в смежной комнате, и вслед за тем суровое лицо дю Трамбле показалось в дверном проёме.
— Не пора ли отправиться, полковник? — спросил он.
— Я готов, — отвечал граф де Трем, принимая свой обычный спокойный вид. — Только позвольте мне послать поручика Урбена в Маастрихт для того, чтобы удостовериться, исполнит ли волонтёр Морис возложенное на него майором Анри поручение.
— Я дал ему пропуск для свободного переезда через все наши линии. Он тем более будет ему нужен, что я очень советовал бы поручику переодеться поселянином, а то его легко могут захватить испанцы, рассеянные по окрестностям Тирлемона.
— Я воспользуюсь вашим советом, монсеньор, — ответил кавалер Урбен обер-аудитору, который, не подозревая того, оказывал ему большую услугу.
— В путь, господа.
Все трое вышли из круглой гостиной, раскланявшись с хозяевами дома.
По прошествии пяти минут они промчались через подъёмный мост.
Валентина де Нанкрей, выждав их отъезд, сошла во двор. Под тою частью замка где находилась круглая гостиная, была темница, в которую был заключён майор Анри по приказанию обер-аудитора. Четверо жандармов расположились у входа в прежнем жилище тюремщика. Валентина подошла к двери мрачной комнаты и знаком подозвала к себе сержанта. Она отвела его в сторону и дала ему прочесть бумагу, которую вынула из корсажа.
«Слепо повиноваться во всём подателю, немедля и несмотря ни на какие приказания или служебные обязанности», — разобрал сержант почти по складам.