«Наверное, фронт переместился дальше…»
— Встать! Марш! — раздалась команда.
Женщина никак не могла подняться. Ей помог встать солдат с пушком на губе.
— Не отставайте, тетя, — шепнул он, ободряюще пожимая руку, и отошел в сторону.
Затуманенным взглядом смотрела она вокруг. Шагнула вперед, но ноги, как чужие, совсем не хотели ей повиноваться. Она закачалась.
«Рюкзак…»
Тяжело дыша, она искала застежки лямок.
— Не делайте этого, тетя… Не бросайте его: он еще вам пригодится.
Это шептал солдат с пушком на губе.
Женщина глубоко вздохнула. «Пригодится… чертям собачьим…» — подумала она, но у нее не хватило сил, чтобы сбросить рюкзак и даже отстегнуть его лямки. Шатаясь, она продолжала идти. В левой руке она сжимала яблоко. Вдруг она почувствовала, что рюкзак будто бы становится легче.
Это шедший рядом с ней солдат слегка поддерживал рюкзак.
Вот уже третий день рядом с ней шел этот молоденький солдат с еле заметным пушком на верхней губе. Он не отходил от нее, ни с кем не менялся местами, как это делали другие конвойные. Он пристал к ней еще у кирпичного завода, когда они сдавали ценности и деньги. У нее было немного денег, и она не очень жалела, когда выложила их. Обручальные кольца разрешили оставить при себе, на остальное, да и на деньги ей было наплевать.
Камень на кольце она обмазала сажей, чтобы не блестел и не так бросался в глаза. Женщина знала, что кольцо замечают прежде всего из-за камня. Возле кирпичного завода в момент отправления колонны она перехватила взгляд солдата с пушком на губе; он внимательно смотрел на ее кольцо. Она незаметно повернула кольцо камнем внутрь… «Пусть просит что угодно, только не кольцо…» Солдат ничего не просил, но все время шел рядом.
Колени ее время от времени подгибались. Воздух с шумом вырывался из легких.
Солдат шел рядом и поддерживал рюкзак.
Женщина боялась этого солдата. Боялась его доброты. Он приносил ей то одно, то другое. Даже воды. Тайком, разумеется. «У меня нет денег», — сказала она ему. Солдат пожал на это плечами и сказал: «Мне не нужны деньги, поверьте, тетенька». Она же никак не могла понять, что он от нее хочет, почему уделяет ей такое внимание.
Постепенно женщина смирилась и уже не обращала внимания ни на солдата, ни на его доброту. Она смотрела в спину впереди идущего, на его грязные башмаки, которые все дальше уходили от нее.
— Быстрее, тетя, — услышала она.
Уже смеркалось. На краю дороги валялась какая-то женщина, судорожно прижимая к груди узел. Платок ее сполз набок, глаза были закрыты, седые волосы спадали на лоб, широко открытым ртом она жадно ловила воздух.
«И я буду скоро так же…»
Кто-то обошел ее и сказал:
— Идите, тетя… идите…
Женщина знала, что если она отстанет, то ее застрелят на месте, но сейчас даже это уже не волновало ее. Она уже не верила ни в загробную жизнь, ни в самого бога.
Вдруг до ее слуха донесся какой-то жужжащий звук.
Впереди кто-то что-то крикнул, но она не поняла, что именно. Рюкзак вдруг стал очень тяжелым, солдат с пушком на верхней губе бросился ничком на землю.
Жужжащий звук перерос в громоподобный грохот.
Женщина остановилась и подняла глаза к небу. На какое-то мгновение она увидела самолет. Он летел низко над колонной, было видно даже лицо пилота, выглядывавшего из кабины, а на крыльях пламенели красные звезды.
Потом появился еще один самолет, за ним еще…
Хотелось кричать, перекричать рев моторов, чтобы услышали пилоты: «Стреляйте! Расстреляйте в пух и прах всех нас и весь этот проклятый мир…» Но из ее горла вырывался только жалкий хрип.
Рев моторов постепенно перешел в спокойное жужжание, а потом и вовсе стих.
Конвойные громко ругались. Прикладами автоматов они сгоняли разбежавшихся по полю людей. И вскоре колонна двинулась дальше.
Солдат снова шел рядом с женщиной и опять одной рукой поддерживал ей рюкзак.
— Видите, тетя, вас даже враг не трогает. Берегите же себя и вы…
«Враг…» Это слово кружилось у нее в голове, как назойливая осенняя муха вокруг лампы. Ее душили рыдания. Перед глазами возник самолет. Ей хотелось бы дотянуться до самолета, встряхнуть летчика, встряхнуть как следует, изо всей силы, чтобы он сбросил свои бомбы, стрелял бы из пушек, не жалел бы и ее, потому что эта земля полна преступлений, здесь преступен сам воздух, преступно все — доброта, снисходительность и даже сочувствие.
У женщины дрожали ноги, яростная злоба придавала силы и несла ее тело вперед. Она медленно брела в колонне, а рядом все тот же солдат шел, поддерживая рукой ее рюкзак, и тихо подбадривал: