К ночи они подошли к селу Сакен. Вотчине того самого Эмзара Квициани, который еще в шестом году, во время наведения конституционного порядка в Кодори, отчаянно сопротивлялся занятию села правительственными войсками. А затем, после разгрома, со своей бандой ушел в Абхазию, откуда его боевики периодически тревожили абхазское правительство в изгнании налетами. О самом Квициани долгое время ничего не было известно, пока он не возвратился в село в конце прошлого года. О связях Квициани с чеченскими полевыми командирами было хорошо известно. Именно его отряд «Охотник» вместе с печально знаменитым Русланом Гелаевым в октябре первого года пытались совершить переворот в Кодори. Жаль, потерпевший неудачу. Ведь тогда Эмзар еще поддерживал правительство Шеварднадзе.
Манана отвлекла его от мыслей о ненадежном стороннике опального президента. Коснувшись пальцами плеча, она указала на белеющий при въезде в село телеграфный столб. На нем что-то висело, в темноте уже не разобрать было. Бахва навел свою инфракрасную оптику.
Человек, повешенный на телеграфном столбе, умер совсем недавно, его тело еще продолжало теплиться на фоне похолодевшей к вечеру листвы. Потемневшее от прилившей крови лицо, хоть и обросло пышной белесой бородой, было легко узнаваемо. Бахва оторвался от бинокля и подал его Важе. Тот непонимающе посмотрел на командира.
– Эмзар Квициани. Бывший хозяин всего Верхнего Кодори, – пояснил Бахва столь спокойным тоном, что у Важи мурашки пробежались вдоль спины. – Значит, чечены были здесь. Либо все, либо только часть. И поперлись они в такую даль только ради него.
– Ну, может, не только, – возразила Манана.
– Но только ради него сделали крюк, – Бахва снова взял бинокль, поводил по селу. – Да был бой. И не остывших трупов в селе полно. Многие в абхазской униформе. Похоже, его «охотники», наконец, успокоились.
Он победно оглядел свою маленькую группу.
– С чем я вас всех и поздравляю, – с нескрываемым удовольствием произнес командир.
54.
Селектор пискнул. Поскольку секретарша была в кабинете и принимала поцелуи и ласки на коленях Лаврентия, тому пришлось потянуться к трубке и отвечать самому.
– Это Глеб Львович, – прошелестело в динамике. – Лаврентий Анатольевич, надеюсь, вы не слишком заняты. Я буквально на два слова.
– Да, разумеется. Заходите, – Дзюба поднялся, стряхнув с себя секретаршу и приказав ей как можно быстрее выметаться и приводить себя в порядок в другом месте. – Я полагал, мы встретимся днем.
– Это само собой. Но мне хотелось бы поговорить предварительно. Так сказать, с глазу на глаз. Если у вас, опять-таки нет никаких неотложных дел. И вам еще не надоело стариковское бурчание.
Устюжный, конечно, манерничал, прекрасно зная, что Дзюба откроет ему свои двери в любой момент. Ведь Лаврентий его протеже, его ставленник, воспитанник, трудно даже представить, чтобы тот отказал наставнику. Посему Глеб Львович, уже находившийся на этаже, сообщил, что прибудет в кабинет «минуток через пять», а сам взял газету со стола и погрузился в изучение приемной, отделенной от него полураскрытой дверью. Через пару минут после разговора из кабинета выскочила секретарша Дзюбы, промчалась мимо Устюжного в дамскую комнату, громко хлопнув дверью. Подождав еще немного глава Межрегиональной организации «Свобода выбора» поднялся из мягкого низкого кресла, что доставило ему некоторые проблемы – ревматизм, он такой, – и потихоньку направился в кабинет Лаврентия. Дзюба его ждал.
– Присаживайтесь, – еще одно мягкое низкое кресло, Устюжный предпочел ему стул. – Что такого стряслось на сей раз?
– Как ни странно, благоприятные обстоятельства. Акио Тикусёмо, заместитель консула по особым поручениям, хотел бы побеседовать с вами сегодня. На завтра у него резко изменились планы, он просит перенести встречу на нынешний вечер. В семь часов, если вас устроит.
Дзюба помолчал немного, потер нервно пальцы рук, будто разом обморозив их.
– Полагаю, вы так же будете присутствовать, – несколько неуверенно произнес он, поглядывая на Устюжного.
– Да, разумеется, – немедля согласился тот. – Все же, именно я выразил предварительное согласие… ну и не могу я вас так просто бросить во время важных переговоров.
Оба улыбнулись невольно. Лаврентий предложил выпить, Устюжный благоразумно отказался. Дзюба же наплескал себе рюмку коньяка.
– Я надеялся, что японцы нас поддержат. Это очень удачно.
– Пока рано говорить об этом. Я хочу сказать, общественности. Она может неправильно истолковать нашу позицию. Тем более, в столь критической ситуации.