Мы оба стояли и смотрели друг на друга, и каждый боялся нарушить тишину. Наконец, она прошептала:
– Прости, – я кивнул, не зная, что ответить. Подошел, но она отстранилась. – Прости, но я не могу. Нам надо расстаться. Хотя бы на несколько дней. Пока ты не перестанешь….
– Да сколько ж можно повторять! – взорвался я. – Она жизнью пожертвовала ради тебя. Она там осталась только потому, чтобы никогда больше с тобой не встретиться. Чтобы не мешать тебе. Она об этом со мной говорила в тот час. О том, что уходит. И она ушла. Конечно, охрана отстреливалась, но она же знала…. А ты… боже мой, как же ты жалка в своей бездушной ненависти. Сколько же ты будешь ее ненавидеть. И главное, ради чего? Ради чего, я спрашиваю. Просто потому, что когда-то она мешала тебе. Так нет ее, ни ее, ни твоей сестры. Тебе никто не мешает больше. А через минуту вообще никто не будет мешать.
Я вышел в коридор, надел туфли, сорвал с вешалки пиджак и вышел к лифту. Уходя, все же обернулся: Валерия стояла на прежнем месте, не пошевелившись. Взгляд бездумно устремлен в никуда. Вернее, в то самое место, где я находился минуту назад. Словно, я и не покидал ее.
Я остановился. Хотел вернуться. Но потом взял себя в руки и захлопнул дверь. Плюхнулся в «Фаэтон» и некоторое время приходил в себя, глубоко дыша, как рекомендовал мне учитель фехтования.
У Трубной я остановился напротив маленького кафе. Зачем-то купил газету, «Комсомольскую правду», сел за столик на веранде, под ярким голубым тентом, перечитывая заголовок, разнесенный, как обычно, во всю первую полосу: «День флага будет отмечать вся Россия!». Я и забыл о таком празднике. Двадцатого Денис Андреевич отправлялся поездом в Питер. Там он и должен был принимать участие в торжествах. Наше управление готовило ему информационную поддержку, приглашало представителей прессы множества стран.
Я снова вздохнул. Развернул газету на середине и замер. Во всю ширь жирным ариалом был напечатан заголовок, бросившийся в глаза: «Я лицо фирмы, а не … из подворотни». И ниже: «Или что мы помним о Милене Паупер». Так мои бывшие коллеги по цеху отмечали девятины.
Я порвал газету и бросил ее в мусорное ведро. Официантка принесла кофе с коньяком, я медленно поднялся и оглядывая веранду кафе, подошел к занятому молодой особой, загородившейся от мира громадными черными очками. Возле ее столика так же валялись обрывки «Комсомольской правды». Я подошел и попросил разрешения присесть за столик. Она подняла глаза, скрытые темными очками, они несколько секунд внимательно изучали меня. Уяснив мой статус, девушка мелким кивком дала согласие.
– Тоже не любите прессу? – спросил я, кивая и стараясь улыбнуться как можно приветливее. Она молча кивнула и снова долго смотрела на меня. Будто ожидая каких-то других слов. – И предпочитаете уединение неумолимо наступающего летнего вечера земным заботам.
Почему-то хотелось говорить именно так, возвышенным штилем. Девушка приподняла очки, переместив их на лоб.
– Это серьезно? – спросила она после паузы. Я извинился, не понимая ее. – Не хочешь меня узнавать, просто делаешь вид, что клеишь. Я сперва подумала… – и тут же перебила себя новым вопросом: – Серьезно не узнаешь? А для чего тогда весь этот выпендреж? Еще бы стихами и розами меня поприветствовал.
Сказать, что я был растерян, значит, не сказать ничего. Первый раз оказался в таком странном положении. Хотел познакомиться с девушкой, так мимолетно, чтобы провести время до отъезда в Кремль по делам, и вдруг такой поворот. Я уразумел, что она явно звезда, вот только чего и откуда, это тот еще вопрос. Если сериала, гадать мне не перегадать, их по телевизору и так предостаточно, а я не смотрю ни один. Ну и как это объяснить сей взбалмошной особе, возомнившей себя центром вселенной?
Впрочем, я ее где-то видел. Точно видел, правда в другом ракурсе…в какой-то постановке что ли. Но единственная постановка, которую я смотрел в последнюю неделю, была запись трансляции из храма Ктулху, ну точно, новая верховная жрица, избранная на место Милены…
Наверное, лицо мое отобразило всю гамму переживаний. Девица, имени так и не вспомнил, усмехнулась.
– Значит, узнавание все же произошло. Очень рада, а то думала, так и останусь безымянной незнакомкой с картины Репина.
– Вообще-то Крамского.
– Да по фигу, – мы рассмеялись. – И как же ты смог вспомнить, интересно. У тебя такие сложные мыслительные процессы на лице отображались, я думала, перекипишь.