– Не буду спрашивать, откуда вы узнали. Я хотел вам сообщить обо всем в подходящее время, но раз вы так настаиваете…. Да, действительно, я встречался с губернатором по собственной инициативе, более того, позвонил ему и напросился на встречу, поскольку график у него плотный, он принял меня по дороге на объект. Мы поговорили о нашем будущем, в том числе обоих наших с вами организаций. Да, я просил за вас, Лаврентий Анатольевич. Дал за вас слово, что вы никакого отношения к незаконному митингу на Корабельной иметь не будете. В свою очередь получил от него уступки – никакого давления администрации на нас оказана не будет, задержанных же ваших активистов выпустят завтра, губернатор обещал переговорить с прокурором.
– Очень заманчиво, – Дзюба недовольно покачал головой. Всякий раз дела делались за его спиной, что Устюжным, что японцами – а его лишь знакомили с результатами деятельности. – Очень мило, что вы обеспокоились моей судьбой. Знаете, господин Тикусемо, с которым я сегодня встречался, предложил более заманчивый вариант: убежище на территории консульства в случае, если у вас с губернатором не срастется.
– Да вы с ума сошли!
– Я стараюсь, – немедля ответил Дзюба. – Потому и просматриваю все варианты. И выбрать постараюсь из них уже сам.
– Вы еще мало поварились в этом соку, и потому не понимаете…
– Глеб Львович, да не держите меня за ребенка. Ну поговорили вы с губернатором, ну согласились молчать в тряпочку, в обмен на мнимую неприкосновенность, так и скажите. Скажите, что отходите от дел, скажем, по состоянию здоровья. И ваши либеральные начинания будет продолжать кто-то другой, помоложе.
– Мальчишка! Именно о вас я пекусь, надеясь, что вы сами поймете суть… меж тем вы… да что я говорю, без толку.
Связь была немедля разорвана. Дзюба оглянулся по сторонам, выискивая филеров, не нашел ни одного, и отправился в свои апартаменты. Некоторое время возился с бумагами, потом обратился к секретарше и увлек ее в ресторан, а потом к ней на съемную квартиру, проплачиваемую из казны профсоюза.
Как ни странно, губернатор сдержал слово, утром Дзюбе позвонили, сообщив: невольники выпущены на все четыре стороны. Лаврентий перезвонил Устюжному. Долго извинялся, въедливый старик, помурыжив его нравоучительными беседами об искусстве договариваться с деспотией, восточном искусстве, о коем много чего мог рассказать тот же Тикусемо, наконец, сообщил, что все его мальчишеские выходки понимает, зла не держит, но пускай он сам ведет себя в рамках приличий и договоренностей. Дзюба обещал, не слишком охотно, но в силу сознаваемой перед Устюжным вины. Через час он получил еще одно СМС от Тикусемо и снова два слова: «одобрено, двадцать», на этот раз по-русски.
Сегодняшний день оказался пустым, правление профсоюза узнав о поблажках, закономерно отложило съезд до окончания визита Яковлева, с тем, чтобы уже после что-то решить конкретно. Один Лаврентий оставаться не мог, не было сил, он отправился к Наде и долго мучил и ее и себя, пытаясь выдавить свои переживания вместе с оргазмом. Когда это не помогло, прибег к коньяку.
76.
Я пришел к Валерии, но показалось, что вернулся к Милене. Меня захлестнула та неуемная, беспричинная, безудержная страсть, что была столь свойственна покойной сестре, господи, никак не могу привыкнуть. Она стонала и вскрикивала, и в стонах и вскриках, я слышал не ее, но другую. Всякий раз я ощущал другую, будто Валерия сознательно пыталась подражать ушедшей. Или так оно и было? Я не осмелился спросить в тот день. Только на следующей, когда все повторилось.
Но не только я, сама Валерия хотела, я чувствовал это, поговорить, выговориться. Но что-то – или, быть может, кто-то, – мешал, не давая начать разговор. Мы просто лежали, глядя в потолок, я механически поглаживал волосы Валерии, пока не понял, что делаю это в точности так же, как при встречах с Миленой. Что с Валерией у меня другие ритуалы, совершенно другие. И она не могла этого не знать, не понимать.
Но тогда зачем? Я вздрогнул и отдернул руку. Валерия повернулась ко мне, приподнявшись на локте.
– Что-то случилось? – спросила она, лицо немного взволнованное и раскрасневшееся, но не так, как обычно после секса. Я поймал себя на том, что буквально пожираю это лицо взглядом и опустил глаза.
– Зачем? – наконец ответил я, вопросом на вопрос, но Валерия поняла. Некоторое время она молчала, потом медленно произнесла:
– Ты всегда мечтал о ней. Даже когда был со мной. Когда потерял ее навсегда, когда она ушла, ты стал думать о ней постоянно. Или я не права?