Велев не связываться, полковник затащил всех внутрь, велел Кондрату отыскать свои вещи среди чужого барахла, он долго путался в собственной квартире, разом ставшей чужой, тыкался из угла в угол, пока не отыскал коробки с бельем, одеждой, обувью и книгами. Пять штук, остальное пошло новым жильцам на пользование. Его спрашивали о чем-то, но он подавлено молчал. Даже угрозы полковника не заставили его встряхнуться.
Не добившись ничего, тот позвонил. Стал докладывать о своем подопечном, кому-то еще более влиятельному, поскольку всякий раз вытягивался в струнку при ответе собеседника. Наконец, речь зашла о дальнейшей судьбе Кондрата, полковник посмел сообщить вышестоящей инстанции, что не может вот так сразу провести Микешина… Кондрат, растерянно стоявший посреди комнаты, стал прислушиваться.
Полковник получил нотацию, после чего перевел взгляд на майора и произнес, цедя каждое слово:
– Короче. Этим делом президент заинтересовался, что долго копаем. Яковлев, наш дурак, объяснил, почему. Короче. Больше арестованных у нас нет, поняли? К чертям собачьим это все.
Майор вышел, милиционеры последовали за ним. Полковник подошел к Микешину и хмыкнув, заметил:
– А вы объявляетесь в розыск. До свидания, – и пошел к двери. Кондрат что-то произнес, булькнул в ответ, словно неживой, но полковник даже не обернулся. Он уже вышел в коридор, грохнув за собой дверью, Кондрат услышал, как тот, миновав лифтовую площадку, вышел на лоджию, и стал спускаться по лестнице черного хода.
В дверь заглянули жильцы. Та семья, что проживала тут ныне, вместо него. Кондрат молча смотрел на них, они так же молча, столпившись у двери, но отчего-то не смея зайти внутрь, глядели на него. Наконец, он спросил:
– Пакета у вас не найдется? Или сумки какой?
Собирали его споро – прогнать хозяина как можно скорее оказалось их главной задачей. Тем паче, что тот не возражал. Едва Кондрат собрался, ему выдали все сумки, все, что поместилось, и молча проводили до двери. Кондрат постоял недолго, затем встряхнулся и медленно пошел к лифту. Постоял подле него, а потом вышел на лоджию, перешел в столб лестницы и стал спускаться. Этаже на шестом ему в глаза бросилась странная надпись, сделанная неустоявшимся детским почерком, стихотворение Волошина. Кондрат вспомнил, кто именно ее написал, парень умер через неделю, после очередной дозы клея, его товарищи не успели откачать. Вроде бы из приличной семьи… вроде бы. Как же часто люди ошибаются в себе, раз судят других столь предвзято, своей никуда не годной меркой.
Он вышел на улицу, день постепенно уходил в вечер, да еще и небо заволокло тучами, стало потихоньку смеркаться. И тут он вспомнил.
– Я свободен, – прошептал Кондрат одними губами, – я свободен, – повторил он чуть громче. Засмеялся и заплакал одновременно. Повалился на мостовую и жарко зашептал молитвы Всевышнему, избавившему его от многодневных кошмаров. Мимо проходили люди, некоторые с опаской смотрели на коленопреклоненного, бормочущего себе под нос, иные, только удостоверившись, что это живой, тут же переставали обращать на него внимания, а кто-то, уже в силу привычки, снимал молящегося на камеру мобильного телефона.
Ему полегчало. Мысль о собственной свободе отошла на дальний план, он ведь должен сперва исполнить данный обет, глаза механически стали выискивать ближайшую церковь, Кондрат позапамятовал, что все они давно закрыты. Наконец, он вспомнил, где ближайшая, и зашагал к Скобелевской улице, там в самом конце, стояла церковь Успения Богородицы. Махонькая, деревянная церквушка, через полчаса пути, она показалась из-за поворота.. Он различил свет в окнах, время вечерни. Окрыленный, ускорил шаги.
К его удивлению, из ближайшего окна выбрался человек в рясе священника и, оглянувшись воровато по сторонам, быстро направился в сторону кладбища. Кондрат подумал было, что это обычный вор, и церковь попросту подверглась разграблению, но свет в окнах загорелся ярче, а потом повалил густой дым, белый, с черными прожилками, изнутри донеслись истошные крики, мольбы о помощи. Микешин растерялся. Священник быстро удалялся с места преступления, Кондрат несколько секунд медлил, не зная, догонять ли его, или помочь открывать дверь. Но внутри что-то взорвалось, ухнуло, пламя вышибло стекла, языками жадно облизав бревна, он бросился к двери. Навалился, потом стал дергать на себя, в этот момент ему стали помогать подбежавшие жители; наконец, дверь высажена, из запылавшей, точно свечка, церкви, повалил народ, падая на траву, пытаясь вздохнуть всей грудью, надсадно кашляя, хватаясь за грудь, за горло, за лицо.