В канцелярии отделения иностранных языков сидела Сунь и что-то читала. Она красноречиво посмотрела на вошедшего Фана. В горле у него пересохло, руки слегка дрожали, когда он подходил к Лю. Поговорив с ним о разных пустяках, Фан набрался храбрости:
— Один коллега говорил — во всяком случае, мне так передавали, будто вы часто выражаете недовольство моей работой, критикуете мои ошибки перед студентами первой группы…
— Что? — Лю вскочил со стула. — Кто это сказал?
Лицо Сунь стало еще более выразительным, она даже забыла притворяться, что читает книгу.
— В английском я, конечно, не силен, так что ошибки наверняка найдутся. Я и преподавать согласился главным образом потому, что вы настаивали на этом. Так что, пожалуйста, поправляйте меня, не стесняйтесь. Но тот коллега сказал еще нечто такое, чему я не могу поверить. Он утверждал, что вы прислали ко мне на занятия трех студентов, чтобы следить за мной.
— Каких еще трех студентов? Мисс Сунь, сходите, будьте добры, в библиотеку и принесите мне… ну, «Английскую хрестоматию для студентов». А потом зайдите в хозяйственную часть и возьмите там… гм… сто листов писчей бумаги.
Сунь ушла раздосадованная, а Лю, узнав, о каких студентах идет речь, сказал:
— Посудите сами, почтенный Хунцзянь, как я мог послать к вам этих студентов — они же с отделения истории! Кстати, не там ли работает и распространитель этих сплетен?
Успех окрылил Хунцзяня, руки у него больше не дрожали. Он сделал вид, будто у него только сейчас открылись глаза:
— Так это Хань Сюэюй! — И тут он выложил все, что ему было известно о покупке Ханем диплома. Лю изумился и обрадовался. Каждую фразу Фана он сопровождал междометиями, а потом сказал:
— Теперь и я могу сказать вам: моя сестра в канцелярии исторического отделения не раз слышала, как студенты докладывали Ханю, будто вы на занятиях ругаете меня.
Фан поклялся, что такого никогда не бывало. Лю продолжал:
— А вы думаете, я верил? Все это Хань затеял не только для того, чтобы избавиться от вас, но главным образом ради своей жены. Взяв к себе мою сестру, он решил, что и мне неловко будет отказать его супруге. Но я приглашаю сотрудников только по деловым качествам, и сестра в конце-то концов работает не у него, а в университете; лишись она работы вовсе, я все равно не пожалею никаких усилий для того, чтобы вы остались на своем месте… Кстати, взгляните-ка, что мне принесли вчера от ректора.
Он вынул из выдвижного ящика бумагу и протянул Фану. Это было заявление студентов четвертой группы с просьбой о замене преподавателя языка. В нем рассказывалось, насколько низка квалификация у Фан Хунцзяня, перечислялись описки и небрежности, допущенные им при проверке тетрадей. У Фана запылали лицо и уши, но Лю успокоил его:
— Не обращайте внимания. Студентам вашей группы до такого не додуматься, это все дело рук той тройки, да и без Ханя, наверное, не обошлось. Ректор поручил мне устроить проверку, так уж будьте уверены — я за вас заступлюсь.
Хунцзянь рассыпался в благодарностях. Когда он собрался уходить, Лю спросил, не рассказывал ли он кому-нибудь еще о секрете Ханя, и выразил убеждение, что делать этого не следует. В дверях Фан встретился с Сунь. Та похвалила его за наступательную тактику в разговоре с Лю. Фан был польщен, но затем подумал, что жалоба наверняка прошла через ее руки, и настроение у него испортилось. Несчастный клочок бумаги надолго застрял в его сознании, прилип, как муха к пластырю.
Лю Дунфан сдержал свое слово. Уже на следующее утро Хунцзянь заметил отсутствие студентов из другой группы. Экзамены прошли тихо и спокойно. Лю научил Фана к плохим работам подходить либеральнее, а к хорошим построже, поскольку обилие плохих оценок вызывает недовольство среди студентов, а излишек хороших чреват для преподавателя потерей авторитета. С одной стороны, на оценки нельзя скупиться, как на топливо во время снегопада (Лю сказал: «На одну монету ничего не купишь, что уж говорить об одном балле!»). С другой стороны, ими нельзя разбрасываться, не нужно добавлять лишние узоры на парчу («нищему можно подать сто медяков, но студенту не следует ставить сто баллов»).