Сразу после окончания экзаменов Ван Чухоу сказал Фану, что госпожа Ван хотела бы пригласить его и Чжао в один из дней каникул в гости. Узнав, что молодые люди собираются в Гуйлинь, Ван усмехнулся:
— Зачем? Моя жена и здесь сосватает вам невест.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
У большинства мужчин усы словно бы выписаны двумя взмахами кисти. У Ван Чухоу они вытягивались в одну прямую линию. Он отрастил усы лет двадцать назад, когда они считались непременной принадлежностью каждого чиновника, как борода у древнегреческого мудреца. В те времена Ван служил секретарем у генерала, хозяйничавшего в его родной провинции. У того усы были ромбовидной формы и напоминали плод водяного ореха. Ван хотел отрастить такие же, только поменьше, чтобы не быть заподозренным в стремлении соперничать с начальством. Увы, оказалось, что если человек не носит оружия, у него и усы как следует не растут: жидкие и мягкие, они уныло свисали по углам рта, их нельзя было ни закрутить кверху, ни опустить мягкой волной вниз. Зато его густые черные брови были бы впору богу долголетия Шоусину. Можно было предположить, что когда-то Ван неосторожно сбрил себе усы и брови, потом приклеил обратно, но второпях поменял местами; и вот теперь усы чахли, а брови буйно кустились. Конечно, можно было бы отказаться от таких усов, и пять лет назад представился для этого удобный случай — он готовился к женитьбе. Но, как все чиновники, разбойники, игроки и спекулянты, он верил в судьбу. Хироманты в один голос говорили, что он рожден под знаком «дерева». Значит, волосы и усы для него — все равно что ветви и листья для дерева: не будет их — дерево засохнет. К пятому десятку он наполовину облысел, так что лишь усы доказывали, что пора цветения этого дерева еще не прошла. Но и двадцатипятилетней жене нужно было потрафить, поэтому он значительно укоротил их, оставил лишь тоненькую ниточку на манер красавцев киноэкрана. По-видимому, эта операция не осталась без последствий для его судьбы: жена вскоре после свадьбы начала болеть, а его самого уволили со службы. К счастью, он был интеллигентом старой школы, сохранившим кое-что от нравов времен цинской монархии: он строил из себя на службе утонченного эстета, а уйдя с нее, предался беседам на разные ученые темы. Состояние здоровья жены более не ухудшалось, так что сохранившаяся на верхней губе ниточка все-таки оказывала благотворное действие.
Нетрудно представить себе, как удачлив он был в пору, когда еще не подбрил усы. Например, его первая жена, которую он взял из бедной семьи, вовремя умерла и дала ему возможность жениться на молодой красавице. Единственный сын, прижитый за двадцать лет брака, уже учился в университете — в самом деле, зачем нужна была теперь старая жена? Конечно, похороны потребовали от него определенных расходов, но и развод стоил бы недешево. А возьми он в свое время вторую жену и живи на два дома — совсем прогорел бы. Многие люди считают, что их женам пора умереть, но только Ван Чухоу получил возможность своевременно оплакать свою супругу. К тому же похороны имеют свое преимущество — люди по этому случаю приносят пожертвования, развод же и двоеженство влекут за собой одни убытки. К тому же Ван хоть и был чиновником, в душе он оставался литератором, а литераторы очень любят, когда кто-то умирает, — можно написать элегию на смерть или эпитафию. Гробовщики и торговцы похоронными принадлежностями зарабатывают на только что умершем, литераторы же могут поживиться за счет человека, скончавшегося и год, и пятьдесят, и пятьсот лет назад. «Первая годовщина» или «трехсотлетие со дня смерти такого-то» — одинаково подходящие темы для сочинения. Особенно удобно писать о покойной жене или — в случае с писательницами — о покойном муже. Каким бы талантом ни обладал другой литератор, а уж воспевание умершего супруга представляет собою исключительно супружескую прерогативу.
Когда Ван Чухоу сочинял биографию умершей жены и стихи, посвященные ее памяти, ему припомнились древние строки: «Теперь я вновь с детьми и молодой женой — как будто жизнь вторично началась». Он решил, что когда новая жена народит ему детей, он слегка переиначит эти строки и вставит их в собственные стихи под названием «Со слезами вспоминаю усопшую супругу в день ее рождения». Но вторая жена принесла с собою не детей, а хворь, так что стихи эти так и не были написаны. Свою болезнь она лечила дома и, видимо, одомашнила ее настолько, что та никак не хотела уходить. Жена выглядела такой хрупкой, что вид ее вселял немалые опасения в стареющего мужа.
Когда-то она проучилась год в университете, но из-за малокровия должна была бросить занятия и несколько лет провела дома. В те дни, когда не болела голова и не гудело в ушах, она проводила время за фортепьяно или училась приемам китайской живописи. Фортепьяно и картины были важной частью ее приданого, как у других девушек — диплом (под стеклом, в деревянной рамке) и портрет в шапочке бакалавра (раскрашенный, 48×24, рамка золоченая). Не разбираясь в западной музыке, Ван полагал, что жена хорошая пианистка. В китайской живописи он должен был бы разбираться, однако верил, что картины его жены не могут быть плохими. Своим гостям Ван говорил: